В 1908 году Модильяни выставил в «Салоне независимых» пять своих живописных произведений. Среди них были упомянутая выше «Еврейка», которой он сам, как рассказывают, придавал большое значение (редкий случай в его самооценке), и «Обнаженная натура стоя», или «Маленькая Жанна» (не эта ли ню так понравилась Лятурету, а от автора потребовала такой упорной дальнейшей работы?). Обе эти картины — отнюдь не беспомощные попытки начинающего. В литературе о Модильяни они приводятся в пример его раннего и тем не менее уже зрелого мастерства. С таким же мастерством были написаны чуть позже и «Типограф Педро» и «Нищий из Ливорно». Но достаточно взглянуть на эти вещи хотя бы в репродукции, чтобы ощутить в них нечто принципиально противоположное основным устремлениям новаторов формы. Это те самые «анекдоты» социальной и психологической реальности, которые для них были несовместимы с высоким искусством. Такими же «анекдотами» были и его тогдашние рисунки. Не случайно один из биографов Модильяни, которому посчастливилось видеть многие из них в труднодоступной частной коллекции, говорит, что они дают ощущение «нищеты и страдания», что они сделаны «в социальном духе» и в этом смысле «несколько литературны», что в них чувствуется «влияние Стейплена и Лотрека»[18].
То, что Модильяни выставил в 1908 году у «Независимых», было на этот раз независимо прежде всего от самоновейших художественных течений. В его живописи и рисунке (рисунок выставлялся почему-то только один) было то, чему не могло быть места ни в геометрической метафизике кубизма, ни в оргиях «чистого» цвета на полотнах Матисса или Вламинка. В угрюмом колорите, еще не просветленном никаким поэтическим открытием, в рисунке, еще позволявшем говорить о тех или иных влияниях, главным был образ, выхваченный из современной жизни, — образ живого человека, характер и судьба, вдруг близко подступившие к художнику, требующие от него угадывания и сочувствия.
Выставленные вещи не имели никакого успеха. Модильяни показался тогда тусклым, старомодным, провинциальным, во всяком случае, малоинтересным. Может быть, потому, что слишком ярким, неожиданным, эпатирующим публику было его окружение.
Как стать «нетрадиционным»? Это, вероятно, волнует всякого настоящего художника. Но ломка традиций как творческое начало, как исходная точка не интересовала Модильяни. И отнюдь не по недостатку смелости — это он потом убедительно доказал.
Безоговорочно верить в него и восхищаться им продолжал только один преданный друг, с которым он не так уж давно и встретился-то на Монмартре. Это был молодой врач, тогда интерн больницы Лярибуазьер, по имени Поль Александр, энтузиаст и романтик чистейшей души, увлеченный современной живописью, может быть, еще в большей степени, чем своей бескорыстной и благородной медицинской деятельностью. Это он, сразу влюбившись в талант Модильяни, заставил его записаться в «Салон независимых» и принять участие в очередной выставке. Теперь он стал его единственным покупателем, несмотря на крайнюю ограниченность своих средств. Так было положено начало частной коллекции картин и рисунков Модильяни, до сих пор не знающей себе равных, во всяком случае, по количеству и художественной ценности произведений раннего периода. Модильяни четыре раза писал и много раз рисовал его, сделал портреты его отца и брата. Полю Александру он был обязан и настоящим знакомством с творчеством Сезанна: они вместе смотрели первую ретроспективную выставку, открывшуюся вскоре после смерти великого художника. Александр впоследствии рассказывал, что для Модильяни это было потрясением.
Следующая большая выставка Сезанна, в 1909 году, снова потрясла Модильяни, и, как принято считать, влияние Сезанна непосредственно сказалось в его творчестве. Чаще всего, и, по-видимому, закономерно, «сезаннизм» отмечается в его картине «Виолончелист» — ее даже прямо сопоставляют с определенным произведением Сезанна, с одним из вариантов его «Молодого человека в красном жилете», репродукцию которого Модильяни якобы постоянно носил в кармане. Не оспаривая этой конкретной параллели, может быть, важнее предположить какую-то более общую, более сложную и менее наглядную внутреннюю связь.
В это время многих художников пример Сезанна учил чему-то большему, чем приемы мастерства. Вот один из характерных в этом смысле откликов на первые посмертные выставки его картин: «На узком холсте Сезанн перестраивает мир: он точен, и он заставляет мечтать. Его холст, хоть и существует сам по себе, находится в единении со всем окружающим. Это полнота собственной гармонии и в то же время часть общей, мировой гармонии. …Эти выстроенные, плотные пейзажи в то же время таят в себе все возможности иного плана, которые и угадывают в них люди» (Поль Юссон, редактор художественного журнала «Монпарнас»).