С другой стороны, как раз в это время над венецианскими лагунами раздались приглушенные элегической меланхолией голоса так называемых «сумеречных поэтов» («Crepusculari») во главе с Гвидо Годзано. Это были не очень крупные, но искренние поэты, в своих поисках формы близкие к французскому модернизму. Отголоски народной итальянской поэзии причудливо сочетались в их творчестве с «интеллигентским» лирическим минором. В их лирике звучали тоскливая тревога, неуверенность в будущем, неверие в искусство.
Не за горами было и начало итальянского футуризма. Его предвестия уже сказывались в жарких спорах о путях современной живописи, в которые Амедео втягивали его друзья — Боччони, Северини и другие будущие футуристы.
В совокупности все это отчетливо отражало в определенной среде мелкобуржуазной молодежи разочарование в демократических идеалах, шедших еще от Гарибальди, отход от социализма и вместе с тем пассивный или, наоборот, судорожно буйный протест против широко разлившегося по монархической Италии духа буржуазно-обывательского благополучия. Этот протест открывал разные пути, в том числе и политически вполне определенные, Модильяни был от них далек; он пошел своим особым путем — путаным, трудным, одиноким, — словом, художническим. Впрочем, вернее будет сказать, что пока еще он стоял на распутье, даже по отношению к своему основному творческому призванию. Он говорил, например, Ортису де Сарате, когда они увиделись в Венеции в 1902 году, что его больше всего влечет скульптура, что, если бы не дороговизна материалов, он только ею бы и занимался и что живописью ему приходится довольствоваться за неимением лучшего. Возможно, что это признание было впоследствии сформулировано Ортисом с преувеличенной категоричностью, но обращение Модильяни к скульптуре еще в Италии как будто подтверждается его коротким письмом к другому его другу, Ромити (без даты, из местечка Пьетросанта в окрестностях Каррары). Из него можно косвенно заключить, что в это время (тот же 1902 год, как датирует Ромити) Модильяни — уже начинающий скульптор.
Очень может быть. Во всяком случае, поверить этому значительно легче, чем рассказу Гвидо Кадорина, которому было тогда четырнадцать лет и который теперь вспоминает, как еще в Венеции они с Моди пробовали гашиш и предавались «оккультизму» в обществе какого-то сомнительного баронета и девиц из квартала Джудекка.
Сохранившиеся письма ничего не говорят о разочаровании в живописи. Напротив, они полны увлечения ею. Как бы то ни было, ради живописи или ради скульптуры, юношу с некоторых пор неудержимо тянуло в Париж, представлявшийся ему в мечтах средоточием и вместе с тем школой нового и близкого ему искусства. Перелистывая свежие журналы, он то и дело наталкивался на интригующие репродукции. Молодой художник и писатель Арденго Соффичи, проживший три года в Париже, увлекательно рассказывал ему о Сезанне и о новейших художниках, которые уже успели завоевать там громкую известность, — о Матиссе и Пикассо.
В конце 1905 года в Венецию к Амедео приехала его мать, привезла ему в подарок «Балладу Рэдингской тюрьмы» Уайльда, посмотрела сделанный им недавно портрет одного из своих старых знакомых, не очень твердо поверила, судя по дневнику, в его будущее в смысле материальном, но решение ехать в Париж поняла и одобрила. Она всегда понимала и внутренне, по-матерински, принимала его самые важные жизненные решения. Денег на дорогу и на первое время в Париже она ему наскребла, хотя ей это было и трудно.
Из Неаполя, Рима, Венеции Амедео написал несколько писем своему ближайшему другу Оскару Гилья, впоследствии известному художнику. Они уцелели и были впервые изданы в 1930 году в туринском журнале «L’Arte», а потом неоднократно переиздавались с несколькими, явными по смыслу купюрами. Письма эти очень важны для того, чтобы яснее понять, с каким духовным багажом явился Модильяни в Париж. Поэтому необходимо привести их здесь полностью[19].
Датируются они 1901–1903 годами. Значит, их автору семнадцать — девятнадцать лет. Это существенно.
Отель Пагано, Капри.
Дорогой мой Гилья,
…и ответь мне на этот раз, если Ты еще в состоянии это сделать под тяжестью своих лавров. Только что прочел в «Трибуне», что Твоя картина принята в Венеции: «Оскар Гилья, „Автопортрет“». Я себе ясно представляю этот автопортрет, Ты мне о нем рассказывал. Ты ведь его начал еще в Ливорно. Искренне рад за Тебя. Хочешь верь, хочешь нет, но эта новость меня потрясла!
19
Перевод с немецкого сверен с итальянским изданием: «Amedeo Modigliani». Prefazione di Raffaeli Carrieri. Milano, Edizioni del Milione, 1950.