Рисунок Модильяни обрадовал многих на суперобложке одной из книг Анны Ахматовой. После появления талантливого литературного портрета Модильяни в мемуарах И. Г. Эренбурга «Люди. Годы. Жизнь» интерес к этому художнику, существовавший у нас давно, но в довольно узком кругу профессионалов и любителей, возрос чрезвычайно, особенно среди молодежи, серьезно и вдумчиво относящейся к проблемам искусства. В библиотеках, в букинистических книжных магазинах часто можно услышать настойчивый вопрос: «Есть у вас Модильяни? Или что-нибудь о нем?» В библиотеках, особенно в крупнейших, а также в специальных, конечно, есть; есть и он, и о нем, и о его современниках; в превосходных увражах и популярных монографиях, в роскошных и скромных изданиях, на разных языках. В магазинах все это попадается редко и стоит обычно очень дорого. Нужно сказать, что познакомиться с творчеством Модильяни и у нас нелегко, и знакомы с его творчеством немногие. Написано о Модильяни на русском языке чрезвычайно мало. Мемуарному портрету, созданному И. Г. Эренбургом, предшествуют только несколько упоминаний и две-три краткие характеристики. В сборнике «День поэзии. 1967» были впервые напечатаны прекрасные воспоминания А. А. Ахматовой о встречах с Модильяни в Париже в 1910 и 1911 годах и примыкающая к ним небольшая статья Н. Харджиева. И это — все.
На Западе за пятьдесят лет, прошедших с его смерти, о Модильяни накопилась богатая литература. Она вполне отразила тот острый интерес, который этот художник стал привлекать к себе, как уже сказано, буквально на другой день после его похорон. Одних только книг о Модильяни теперь уже десятки, не говоря уже о множестве журнальных и газетных статей. Что же представляет собой, в самых общих чертах, эта обширная литература, ему посвященная? Здесь, с одной стороны, мы находим серьезное и пристальное внимание к его творчеству, попытки научного анализа, опыты сравнительно-критических сопоставлений и даже эстетических обобщений. С другой стороны, перед нами «коммерческие», более или менее удачно осуществленные монографии, со вступительным или сопровождающим репродукции текстом, написанным то в популярно-информационном, то в причудливом, изысканно-усложненном стиле. Все расширяется поток мемуаров весьма различной достоверности и ценности. Существует и так называемая художественная литература, специфическая беллетристика, основанная на домыслах и дешевых эффектах, смакующая то в целых романах, то на отдельных их страницах «экзотику» и «романтику» биографии Модильяни. В большинстве же — это настоящий, чуждый какой-либо спекуляции интерес к его творчеству и любовь к нему — подлинная, а не наигранная. В этом смысле, по-моему, особенно выделяются некоторые издания 50-х и начала 60-х годов — такие, как монография Г. Едлички[2], Клода Руа[3], Жанны Модильяни, дочери художника, которая, явно полемически по отношению ко многим предшественникам, назвала свою книгу «Модильяни без легенды»[4]. Не менее ценны и талантливы короткие, блестящие эссе Жана Кокто, статьи Лионелло Вентури и Франко Руссоли, воспоминания скульпторов Липшица и Цадкина, художников Вламинка, Ортиса де Сарате, Остерлинда. Много драгоценных свидетельств, ярких впечатлений, талантливых зарисовок рассеяно и по другим статьям и книгам о Модильяни.
В 1967 году в Нью-Йорке вышла в свет его биография, написанная Пьером Сишелем[5]. Это, кажется, самая объемистая книга о Модильяни из всех ныне существующих: в ней почти 600 страниц текста и отличный справочно-библиографический аппарат. Кропотливая тщательность, проявленная автором в собирании всевозможных материалов, поистине исключительна. Но ценные фактические сведения, документы и авторитетные мемуарные свидетельства, к сожалению, соседствуют здесь с явными и давно уже отвергнутыми измышлениями, мифами, анекдотами, которые автор нередко еще и «беллетризирует».
Характерно, что, несмотря на такое множество разнообразных работ о нем, в западном искусствоведении все чаще высказывается мнение, что творчество Модильяни еще нуждается в более глубоком изучении, что он еще не понят до конца и не оценен достаточно объективно[6]. Об этом действительно невольно думаешь, знакомясь с его произведениями и одновременно читая хотя бы все лучшее, что написано о нем. Трудно не заметить, что даже самый серьезный, профессионально зоркий анализ его творчества на Западе до сих пор ограничивается преимущественно проблемами «чистой формы». Ее рассматривают абстрактно и скрупулезно, чтобы установить либо традиционность, либо оригинальность приемов его мастерства. Кропотливость частного формального анализа отдельного произведения, отдельных особенностей «письма» художника мстит за себя неизбежным принижением большого искусства. Рассматриваемые как бы в безвоздушном пространстве, в насильственно замкнутой сфере, эти приемы мастерства либо спрессовываются в бездушный протокол, напоминающий «историю болезни», либо дают исследователю повод для ничем не ограниченных сопоставлений, то более или менее обоснованных, то произвольных. С кем только не сближают Модильяни, чьих только влияний ему не навязывают! Имена и школы приклеиваются к его творчеству в таком изобилии, что кому-то он может уже показаться не то всеобщим подражателем, не то эклектичным учеником — во всяком случае, до тех пор, пока, пройдя сквозь различные «этапы», он не выработает наконец, по воле иного исследователя, свой собственный неподражательный и неподражаемый стиль. И становится уже трудно в этом калейдоскопе «влияний» и «сближений» определить те реальные истоки и увлечения, которые действительно освещали его путь и помогли ему совсем еще молодым стать в искусстве самим собой. Исследователи расходятся в спорах о влияниях, не замечая, что при этом расходятся в стороны от самого художника, вместо того чтобы сходиться к нему и вглядываться в самую глубокую сущность его поэзии. Внимательно следя за изменениями техники его письма, они часто перестают видеть его внутренний мир и слышать то, что он хочет сказать. Непонятно, почему его искусство насильственно лишают социальной и философской содержательности. Им любуются, славословят красоту его живописи и изящество рисунка, отмахиваясь от его духовного воздействия. Его творчество торопятся раздробить и уложить в прокрустово ложе отдельных «периодов» («кубистический» период… «негритянский» период… «итальянский» период… отзвуки периода такого-то…). А между тем его творческая жизнь была, в сущности, мгновенной, она вся уместилась в десять — двенадцать лет бешено напряженной работы, и этот «период», перенасыщенный незаконченными поисками, оказался трагически единственным.
4
6
Об этом писал, например, Карло Рагьянти в рецензии на книгу Черони («Amedeo Modigliani. Dessins et sculptures». Milano, 1965) в журнале «Sole Arte», 1965, № 73.