«Будь же самым сильным и самым хитрым. Но победа сама по себе не приходит. Без крови и резни нет войны, а без войны нет победы. А если ты хочешь стать знаменитым, надо уметь нырять в реки крови, питаемые пушечным мясом. Цель оправдывает средства. И первое дело, чтобы стать знаменитым, надо иметь деньги. А если у тебя их нет, надо убивать, тогда они у тебя будут. Но так как ты недостаточно силен, чтобы управиться с кинжалом, сделайся вором, пока мускулы у тебя не окрепнут. А чтобы они скорее окрепли, я тебе советую делать гимнастику два раза в день, час утром и час вечером. Тогда ты вполне сможешь позволить себе преступление в пятнадцать лет, не дожидаясь, пока тебе исполнится двадцать. Любовь и слава все извиняют, и, кто знает, может быть, потом, вознесясь над себе подобными, ты сделаешь им почти столько же добра, сколько зла ты им сделал вначале!»
Мальчик убегает в слезах. И вдруг — неожиданный конец «строфы»: Мальдорор испугался, он боится последствий, которые принесут его слова. Он в отчаянии, что не поговорил с этим мальчиком подольше, что отпустил его с этим. «Ребенку этого хватит, чтобы заболеть и пролежать три дня в постели. О, дай бог, чтобы материнская нежность внесла мир в этот чуткий цветок, хрупкую оболочку прекрасной души человеческой!»
Это — из второй «песни». А в пятой автор уже от своего лица обращается к читателю: «Не обращай внимания на странную манеру, с которой я пою каждую из этих строф… Перестань плакать, я не хотел сделать тебе больно». Кончается же эта «строфа» злобным советом вылечиться от полученных во время чтения болезненных впечатлений самым простым способом: «оторвав руки своей матери или сестре и съевши их по кусочкам, как лекарство».
Но ведь в эпиграфе к своему второму сочинению Лотреамон обещал стать теперь совершенно иным и отныне иначе относиться к жизни и к людям. Уже в самом этом эпиграфе ощутимы, однако, скрытые диссонансы. В дальнейшем они еще усиливаются: с первых же страниц становится ясно, что автор не сделался спокойнее или добрее по отношению к тому, чего не приемлет его душа в окружающем мире. Противоречия его остаются в силе, и далеко не только в сфере поэзии, о которой здесь идет речь. Сарказм нагнетается. Но все так же неуклонно пробивается сквозь сарказм мужественная, горькая, человеколюбивая нота.
Литературная судьба Лотреамона складывалась из контрастов. Его «открывали» французские символисты, потом «брали на вооружение» сюрреалисты во главе с Андре Бретоном. Но в то же время его творчество питало и основное реалистическое направление современной французской поэзии. Поль Элюар говорит об этом совершенно определенно в одном из своих программных стихотворений. За Лотреамона и сейчас цепляются вульгаризаторы Фрейда и поклонники упрощенного «психоанализа». Гастон Башеляр, например, в своей книге о нем подробнейшим образом разбирает его психопатологические «комплексы» и рассуждает о «бестиальности» его творчества, подсчитывая, сколько раз на страницах его сочинений упоминаются различные чудовища, гады и звери — «бестии»[34]. Но никакие метафизические джунгли не могут заглушить горячего, страстного, то и дело срывающегося в рыдание и снова бунтующего голоса большого поэта.
Вряд ли нужно объяснять, почему так тянуло к нему Модильяни и что его с ним связывало: «отступление» о «Песнях Мальдорора» и их авторе, кажется, само собой снова привело нас в его внутренний духовный мир.
Кстати: глядя на иной детский портрет работы Модильяни, столь непохожий на очаровательно розовощеких и золотистоволосых сияющих ренуаровских детей, вы по какой-нибудь совсем не прямой ассоциации, может быть, вспомните и того мальчика в саду Тюильри.
Но к его живописи мы вернемся позднее. Сейчас он пока еще весь в своей скульптуре. Пусть нас введет в его мастерскую другой, тоже еще только начинающий в это время скульптор, выходец из России, с 1909 года живущий в Париже, — Жак Липшиц[35]. Впрочем, и он начинает свои воспоминания о Модильяни не с его творчества, а с музыки стиха:
«Когда я теперь думаю о Модильяни, он почему-то всегда ассоциируется у меня с поэзией. Потому ли, что меня с ним познакомил поэт Макс Жакоб? Или потому, что, когда Макс нас знакомил (это было в 1913 году в Париже, в Люксембургском саду), Модильяни вдруг начал в полный голос наизусть читать „Божественную комедию“?