Помню, что, не понимая ни слова по-итальянски, я был заворожен и этим вдруг прорвавшимся певучим потоком стиха и красотой его облика; он сохранял аристократический вид даже в поношенных вельветовых брюках. И позднее, когда мы были уже давно знакомы, Модильяни часто поражал нас своей любовью к поэзии, иной раз в самые неподходящие для этого моменты.
…Сейчас, вспоминая свою первую встречу с Модильяни, я не могу отделить этот сияющий день в Люксембургском саду, парижское солнце, пышную зелень вокруг нас от трагической судьбы Макса Жакоба, чудесного поэта и чуткого друга. Когда мне рассказали о страданиях Макса в концентрационном лагере Дранси, в начале немецкой оккупации Франции, когда я прочитал о том, как он лежал среди других страдальцев на грязном полу, умирая медленно и мучительно, в моей памяти тут же ожила та встреча в Люксембургском саду. „Божественная комедия“, которую читал тогда Модильяни, и ад, через который прошел Макс Жакоб, сливаются в один патетический образ, достойный памяти Модильяни. Он тоже знал, что такое страдание. Был болен туберкулезом, который его и убил; голодал и бедствовал. Но он был богатой натурой — натурой привлекательной, одаренной талантом, чуткостью, силой интеллекта, смелостью. И был он щедрым, быть может, беспутно щедрым, когда так безрассудно растрачивал свой дар в дешевых преисподнях и всевозможных искусственных раях.
…Модильяни пригласил меня к себе в мастерскую в Ситэ Фальгьер. В это время он занимался скульптурой, и мне было, конечно, необычайно интересно посмотреть, что он делает.
Придя к нему в мастерскую — это было не то весной, не то летом, — я застал его во дворе за работой. Несколько голов, выполненных в камне, — кажется, их было штук пять, — стояли на цементной площадке двора у дверей мастерской. Он компоновал из них группу. Вижу ясно, словно это только вчера было, как он нагибается над ними, объясняя мне, что они были задуманы как единый ансамбль. Кажется, позднее, в том же году, эти скульптуры были выставлены в Salon d’Automne[36]. Там они были расположены по высоте, наподобие органных труб — ради особого музыкального впечатления, которого он добивался.
Модильяни, и не он один в те времена, был искренне убежден, что современная скульптура больна и что виноват в этом прежде всего Роден, виновато его влияние. Слишком много возни с глиной, „слишком много грязи“. Единственный путь к спасению — это снова начать высекать скульптуру, вместо того чтобы ее лепить, — высекать прямо из камня. Об этом у нас было много горячих споров, потому что я ни на минуту не соглашался с тем, что скульптура больна, а кроме того, я не верил, что непосредственное высекание из камня само по себе может иметь решающее значение. Но Модильяни трудно было поколебать, он твердо держался своего искреннего убеждения. Еще до этих наших споров он насмотрелся произведений Бранкузи, который жил неподалеку от него, и подпал под его влияние.
Когда речь у нас заходила о различных видах камня (твердый камень, мягкий камень), Модильяни считал, что суть вовсе не в фактуре самого камня: важно придать иссеченному камню видимость твердости, а это, по его мнению, зависит только от скульптора; у некоторых скульпторов все выглядит мягким, в каком бы камне они ни работали, другие же берут самый мягкий камень и придают своей скульптуре ощущение твердости. По его произведениям видно, как он осуществлял эту идею на практике»[37].
Любимейшим материалом Модильяни был, как мы уже знаем, песчаник. Другими фактурами, в том числе мрамором и деревом, он пользовался гораздо реже. Из глыб же песчаника он, видимо, нарочно выбирал блоки в форме колонн или столбов. Недаром всем бросается в глаза подчеркнутая связь между фактурой камня и возникающим из него образом. И. М. Чайков, тогда же посетивший мастерскую Модильяни, рассказывал, что «фигур здесь не было, были только головы. Он их делал из песчаника, стремясь, очевидно, сохранить весь эффект, всю выразительность самого камня, как сохраняют в изделиях „игру“ дерева». Поверхность скульптуры он иногда полировал, но чаще оставлял ее необработанной, шероховатой, очевидно, и в этом дорожа «первозданностью» своего материала.
Никто не берется точно датировать то или другое скульптурное произведение Модильяни. И малоубедительны, потому что ничем фактически не обоснованы, рассуждения об эволюции Модильяни в этой области. Тем не менее его скульптуры далеко не так «одинаковы» или однообразны, как это может показаться. Напротив, они очень разные. Но только это отнюдь не разница индивидуальностей, характеров, портретов. Это не переходы от «абстракции» к реализму или наоборот. Это лишь разные приемы создания пластической формы, причем приемы, наверное, отчасти зависящие и от выбора материала.