Так появилась у меня первая картина Модильяни. На другое утро консьержка, убиравшая мою квартиру на Кэ-о-флёр, увидав эту ню в спальне над кроватью, чуть не упала замертво».
Недалеко от квартиры Зборовских и от «Ротонды», где Модильяни обычно работал (дома он работать не мог, потому что в его комнате большую часть года был собачий холод), на улице Кампань-Премьер, находился ресторанчик «У Розали», где он часто обедал. Эта Розали, довольно уже пожилая итальянка с обширным бюстом и черными как уголь глазами, женщина добрейшей души и бурного темперамента, тоже была ему настоящим другом, хотя они нередко и бранились. К ней заходили поесть преимущественно рабочие, ремесленники, возчики, шоферы. Но часто у Розали можно было увидеть и художников, и скульпторов, и поэтов Монпарнаса. («У нее перебывала вся слава двадцатого века», — говорил Эренбург.) Публику более состоятельную и менее ей симпатичную Розали, не стесняясь, отваживала, говоря, что «для них это место неподходящее».
Все равно, были у Модильяни деньги или нет, — в этой крошечной харчевне с десятком столиков и дверью прямо на улицу для него всегда находилась тарелка горячих макарон или так называемой pasta (что-то вроде лапши) с болонским соусом. «Обед у Розали» стоил всего 80 сантимов, но хозяйка отлично знала, что у Моди зачастую и того не было. Она бы рада была кормить его бесплатно (злые языки поговаривали, что она в него безнадежно влюблена), но знала, что он, с его гордыней, ничего подобного никогда бы не допустил. Модильяни предпочитал расплачиваться рисунками. Розали их покорно брала, но Эренбургу, бывало, говорила со своим ужасающим итальянским акцентом: «Qu’ai je besoin de tout ça! Mais je ne veux pas l’offenser». Или потихоньку причитала, глядя, как он доедает свои макароны: «Quelle misère! Pauvre maman!.. Mais qu’il est beau…»[68]. А Модильяни нравилась ее молоденькая племянница, и он очень церемонно за ней ухаживал. Когда у него оставался какой-нибудь грош, он дарил ей букетик фиалок — это было вообще в его духе, такие подношения женщинам, и он умел превращать их в нечто «королевское».
У Розали в 1919 году висели на стенах не только портреты Модильяни, но и произведения Пикассо, Утрилло, Кислинга. Скульптор Эпстайн в своей «Автобиографии» рассказывает, как однажды он стал свидетелем довольно шумной ее ссоры с Утрилло и Модильяни (с первым — по-французски, а со вторым — по-итальянски, причем одновременно). Крик стоял такой, что прохожие останавливались у дверей. «Во время скандала Утрилло успел нарисовать на стене пастелью „Проворного кролика“ и угол Монмартра»: «Посмотрите, что я нарисовал! Это подороже стоит, чем какая-то паршивая бутылка вина». На что Розали возразила: «Очень может быть. Но ведь я не могу разломать свои стены на куски, чтобы расплатиться за вино на рынке!»[69] Модильяни по тому же поводу иногда высказывался примирительно: «Бифштекс важнее рисунка. Рисунок я легко могу сделать, а бифштекса сделать не могу»[70].
К концу войны один за другим стали возвращаться с фронта те, за кого он больше всего болел душой: Кислинг, с тяжелой контузией от удара прикладом в грудь, Аполлинер, осколком снаряда раненный в голову в Шампани (в 1918 году он умер от «испанки» и последствий этого ранения), Сандрар, которому в полевом госпитале ампутировали правую руку. Многие из его друзей и знакомых так и не вернулись домой. А вернувшиеся стали как будто не похожи на самих себя. Они казались отчужденными от привычной атмосферы Монпарнаса каким-то скрытым и страшным жизненным опытом, каждый со своим внутренним грузом — кто с горечью разрушенных навсегда идеалов, с неизлечимой духовной травмой «потерянного поколения», кто просто с безмерной опустошающей усталостью, кто с уже неугасимым протестом против виновников великих бедствий, бесчисленных жертв, конца которым не было видно.
Все это определенно окрашивало возобновившиеся встречи в «Ротонде», в столовке Марии Васильевой, в ресторанчике Розали.
Неудивительно, что, когда в Париж пришли первые вести о революции в России, они взбудоражили всех, в том числе и художников и поэтов, хотя мало кто из них тогда отчетливо разбирался в ее последовательном и неуклонном ходе, в ее глубоком социальном смысле. В «Ротонде» и «Улье» помнили споры большевиков-эмигрантов с такими же эмигрантами — меньшевиками. Не так давно на Монпарнасе многие видели и слышали Ленина. Мы не знаем во всей конкретности, что это значило для Модильяни. Тем более важно прямое свидетельство Эренбурга: «Когда пришли первые известия о революции в России, Моди прибежал ко мне, обнял меня и начал восторженно клекотать (порой я не мог понять, что именно он говорит)»[71].
68
«Очень они мне нужны! Но я не хочу его обижать». «Какое несчастье!.. Бедная его мать!.. Но до чего же он красив…» (