Одни говорили тогда, что Модильяни — начинающий скульптор, другие — что он живописец. И то и другое было правдой.
Сразу по приезде в Париж Амедео отправился с рекомендательным письмом от своего друга, тоже начинающего художника, Ортиса де Сарате[9], к художнику и скульптору Грановскому и сказал ему, что его влечет скульптура, причем не портреты, не бюсты, а «колоссальные монументы». Это, однако, не помешало ему тут же записаться в Академию живописи Коларосси. Судя по воспоминаниям друзей его юности, скульптурой он впервые увлекся еще в Италии, когда ему было лет восемнадцать. Теперь, в Париже, ему негде было достать материал, не на что было его купить. Пришлось обратиться к каменщикам, строившим новые дома на улице Коланкур, чтобы раздобыть у них камень и приняться за работу. Но это был, очевидно, неподходящий материал. Едкая пыль болезненно раздражала и без того уже с детства больные легкие и горло. Работу приходилось часто бросать, и следы ее куда-то исчезали. Зато живопись поначалу пошла полным ходом, только отнюдь не в академической школе Коларосси, а в тишине уединенной мастерской.
Первым человеком, который познакомил Модильяни с Монмартром, был Утрилло. Они как-то сразу сошлись и сразу нашли общий язык, хотя разговориться с Утрилло обычно было нелегко. Если внутренняя замкнутость Модильяни угадывалась лишь немногими, то безысходное одиночество его нового друга с первого взгляда становилось очевидным. Достаточно было увидеть его улыбку, «боязливую, а вместе с тем и насмешливую, и задумчивую», по словам писателя Франсиса Карко, хорошо знавшего Утрилло, — улыбку, которая «казалась каким-то страдальческим тиком» на мертвенно-бледном красивом лице. Что-то безыскусственное, детское, незащищенное бросалось в глаза в этом долговязом молодом художнике, одетом неряшливо, иногда почти нищенски, вечно перепачканном красками; что-то жалостное было в его торопливой развинченной походке. Человеку не здешнему могло показаться невероятным, что это именно за ним, а не за кем-то другим давно уже установилась по всему Монмартру слава буйного пьяницы и скандалиста, то и дело бьющего зеркала в кабаках, нередко ночующего в полицейских участках, отверженного и презираемого «порядочными людьми». Эти приступы пьяного буйства обычно тишайшего человека были не чем иным, как болезненными выплесками неизбывной тоски и подавленного отчаяния. Они уже с детства подготовлялись его бездомностью и неприкаянностью. Утрилло был сыном Сюзанны Валадон, когда-то известной цирковой акробатки, которая позировала Ренуару, Дега и Тулуз-Лотреку, у Дега училась рисунку и живописи и вскоре прославилась как талантливая и своеобразная художница; отца он не знал, а именем своим был обязан доброте одного из друзей матери, никогда не видавшего его в глаза; насмешками и издевательствами по этому поводу он был сыт по горло как в школьные, так и в позднейшие годы; картины подписывал упорно: «Морис Утрилло В.», то есть Валадон, потому что боготворил свою мать.
У Модильяни всегда была какая-то обостренная чуткость к чужому страданию, а главное — ко всякой духовной настоящести и глубине, под какой бы уродливой коростой, под каким бы болезненным надрывом они ни таились, — он это впоследствии неоднократно доказывал верностью своих привязанностей.
Утрилло он сразу понял и принял, несмотря на то, что о картинах этого художника-самоучки, начавшего с пяти красок, подаренных матерью, тогда на Монмартре говорили гораздо реже, чем о его пьяных дебошах. Впрочем, кое-кто из владельцев местных кабачков и лавчонок уже охотно принимал их за гроши или в уплату за вино.
Ф. Карко вспоминает, как один из них, некий папаша Сулье, торговавший по дешевке картинами, каждое утро, бывало, поджидал Утрилло, спускавшегося с Монмартра писать Нотр-Дам, чтобы всучить ему кусок картона, тюбик белил, тюбик какой-нибудь красной, тюбик синей, тюбик зеленой и бутылочку скипидара, прибавляя к своему благородному жесту всегда одну и ту же фразу: «Этого, мой милый, тебе вполне хватит, чтобы сделать шедевр»[10].
Встреча с Модильяни в жизни Утрилло была одним из немногих счастливых событий. Неудивительно, что в качестве монмартрского старожила он стал его постоянным спутником и проводником.
9
Чилиец по национальности, Ортис де Сарате родился в Италии, сам себя называл почему-то баском, а свою подлинную творческую родину нашел в Париже.