Остерлинд сгорел со стыда и потом еще долго переживал крайнюю невежливость своего друга. До него, по-видимому, не дошла сущность этого трагикомического эпизода. Модильяни, конечно, мог бы быть и более почтительным к старику, но не только подобного совета, а самого мировосприятия Ренуара он принять не мог[89]. Это для Сутина Ренуар всегда оставался «потерянным раем», влекущим к себе и недоступным. Внутреннему драматизму Модильяни, его мучительно напряженному вглядыванию в души людские не мог не быть враждебен ренуаровский гедонизм, ренуаровская бездумная «радость жизни», сознательное стремление этого старого волшебника «все делать красивее, чем оно есть на самом деле»[90].
Поздней осенью Модильяни вернулся в Ниццу. Здесь 29 ноября родилась у Жанны дочь, которую тоже назвали Жанной. «Очень счастлив», — пишет он матери спустя четыре месяца, и эта редкостная теперь для него фраза относится, безусловно, к ним, к обеим его Жаннам, потому что все остальное складывается у него в это время достаточно тяжело.
Для новорожденной сразу пришлось искать кормилицу. Она была зарегистрирована как дочь Жанны Эбютерн от неизвестного отца, так как родители были не венчаны, — этому до тех пор не придавалось большого значения и это постоянно откладывалось. Впрочем, вскоре по возвращении в Париж, во время второй беременности Жанны, Амедео твердо решил оформить свой брак, и по этому поводу даже было составлено и подписано им заявление, которое удостоверили его друзья. Но опять довести дело до конца что-то помешало — вероятно, болезнь. Пока же он писал своей матери во Флоренцию:
Милая мама,
бесконечно благодарен тебе за твое ласковое письмо. Малютка здорова, и я тоже. Я нисколько не удивлен, что такая мать, какой всегда была ты, почувствовала себя настоящей бабушкой независимо от каких-либо «законных оформлений».
Посылаю тебе фотографию. Адрес переменился: надо писать в Ниццу, рю де Франс, 13.
Крепко тебя целую.
Это был уже его третий адрес в Ницце. Не жилось ему там.
В конце 1918 года Зборовский уехал в Париж, надеясь продать там хоть что-нибудь из его картин, а может быть, и наладить в дальнейшем более регулярный сбыт. На этот раз он стал искать клиентов среди известных критиков и писателей. Какой-то критик, как он потом рассказывал Едличке, купил три картины, причем за первую дал ему 300 франков, за вторую — 275, а за третью — 250. Когда речь пошла о четвертой, Збо, при всем своем добродушии, наконец возмутился: «Если я еще не разучился считать, — сказал он этому господину, — то за четырнадцатую картину буду платить уже я вам, а не вы мне». На том и кончилось.
О визитах Зборовского к писателям, с его слов, вспоминает Карко. Когда он предлагал картины Модильяни, умоляя помочь художнику, спасти его, они, бывало, отвечали: «Что ж, это естественно. Художник не должен жить на широкую ногу, если он беден. Пусть устраивается! Отчего он не в Париже? — Да он же очень болен, у него кровохарканье, — отвечал Зборовский. Они не хотели его слушать и отсылали к провинциальным коллекционерам, которые уж совсем не церемонились и выставляли его за дверь, не обращая никакого внимания на его отчаяние. Всюду был один и тот же прием, холодный, наглый»[92]. А среди знаменитостей, кажется, единственным человеком, который поддержал в тот период Модильяни, оказался незлопамятный Ренуар. Его помощь была деликатной: он отдал Зборовскому «на комиссию» несколько своих картин. Карко предполагает, что Модильяни, вероятно, и не подозревал, каких жертв и лишений он стоил Зборовскому. И действительно, несмотря ни на что, деньги, хоть и небольшие, он ему посылал в Ниццу регулярно.
89
Пьер Сишель приводит в своей книге рассказ художника Фурнье о том, с каким восхищением отзывался Модильяни в 1915 году о мастерстве Ренуара в изображении парижанки. Но при этом Сишель ссылается на источник, изобилующий выдумками и ошибками.
90
Ренуар так и говорил, например, Боннару, и как раз в тот же приблизительно период: «N’est-се pas, Bonnard, il faut embellir!» (приведено в кн.: