«Сюрваж. Почему на твоем портрете у меня только один глаз?
Модильяни. Потому что ты смотришь на мир одним глазом; другим ты смотришь в себя. Продай — я тебе сделаю другой, лучше».
«Я ни работник, ни хозяин. Художник должен быть свободен, жить без привязей. Это жизнь особенная. Впрочем, если кто и живет нормальной, естественной жизнью, так это только крестьянин, земледелец».
«Человек — вот что меня интересует. Человеческое лицо — наивысшее создание природы. Для меня это неисчерпаемый источник».
«Cara Italia…[101] Хочу вернуться в Ливорно — для духовного возрождения».
«Хочу домой, к матери».
«Я родился под знаком Скорпиона. Я сам себя разрушаю, и эта мысль разрушает меня, когда я пью».
«Чтобы работать, мне необходимо живое существо, необходимо видеть его перед собой. Абстракция иссушает, убивает — это тупик».
«Поостережемся углубляться в подпочву бессознательного; это уже пытались делать Кандинский, Пикабиа и другие. Организовать хаос… Чем дальше копаешь, тем больше впадаешь в нечто бесформенное. Попробуем организовать форму, сохраняя равновесие между пропастями и солнцем».
«Ни хозяин, ни работник, а тот, кто владеет своими средствами…»
Перед нами еще один документ, рисующий Модильяни в Ницце, — в данном случае рисующий не в переносном, а в буквальном смысле слова — карандашом художника. Это маленький рисунок Жанны, в котором она чутко уловила и его изменившийся облик и что-то от его внутренней духовной сосредоточенности. Он сидит за круглым столом в накинутом на плечи пальто и в шляпе и читает какую-то книгу, плотно сжав чуть вытянутые вперед губы. На столе трубка, пепельница, графин, стакан и большая керосиновая лампа с клетчатым абажуром. Рисунок кажется таким тонким и точным, что только обилие подробностей в одежде и аксессуарах мешает определенно говорить о влиянии того, кем он вдохновлен.
Никаких прямых сведений о том, как жилось Жанне в Ницце, не сохранилось. (В чьем-то письме промелькнула фраза о том, что, несмотря на беременность, она по-прежнему обаятельна, что «ее косы лежат на голове как венец».) Можно себе представить, как трудно ей там жилось — в обстановке безденежья и неустройства, напряженных отношений между мужем и матерью, с постоянным сознанием, что эта поездка не только не укрепила, но еще больше расшатала здоровье Амедео, с грудным ребенком на руках, с которым она по молодости лет совсем еще не умела обращаться. Но никто не запомнил — потому что никто и не слыхал — ни одной ее жалобы, ни одного упрека, ни одного срыва. Даже то, что Амедео редко брал ее куда-нибудь с собой, она ему прощала. А ведь она была еще так молода, ей тоже, наверно, хотелось отвлечься от забот, увидеть новые лица, новые места — или даже и это все поглощалось ее беззаветной любовью?.. Однако ведь она была не только преданной женой, но и талантливой художницей. Чтобы в этом убедиться, достаточно взглянуть хотя бы на репродукцию ее городского пейзажа, хранящегося теперь в семейной коллекции Модильяни. По словам ее дочери, эта картина (она воспроизведена в ее книге, к сожалению, не в цвете), «строгая по тональности теплых красок (темно-красная, коричневая и розовая), скомпонована с уверенной смелостью, удивительной для такой молодой женщины». И действительно, кусок двора с каменным ступенчатым крыльцом и окном старинного дома, полузагороженным кривыми голыми ветвями дерева, как будто рывком выхвачен художницей откуда-то сверху и сбоку. Были у нее и другие работы. Семья Марка Талова бережно хранит его молодой парижский портрет — превосходный рисунок Жанны Эбютерн.
Весной 1919 года Модильяни опять какое-то время провел в Кане. Посылая оттуда матери открытку с видом, он писал ей 12 апреля: «Как только устроюсь, пришлю тебе точный адрес». Но вскоре он снова вернулся в Ниццу, где все последнее время его работе мешали хлопоты о восстановлении пропавших бумаг. К тому же он еще схватил там «испанку» — опасную инфекционную болезнь, свирепствовавшую тогда по всей Европе. Едва встав с постели, он снова принялся за работу.
Интенсивность его творчества этого и последующего, парижского, периодов поистине удивительна, особенно если подумать о том, что все это время он был уже неизлечимо болен, как выяснилось впоследствии. Сколько он написал тогда одних только портретов Жанны и сколько сделал с нее рисунков! А знаменитая «Девочка в голубом», а дивные портреты Жермены Сюрваж и г-жи Остерлинд, а «Кормилица с ребенком», которую обычно называют «Цыганкой», а целый ряд его все более совершенных ню… Все это было создано за каких-нибудь полтора года.