На обороте одного из рисунков, сделанных этой зимой, который изображает обнаженного юношу-атлета с поднятой как будто для удара рукой, Модильяни выписал по-французски несколько строк из пророчества Нострадамуса:
Вспомнив свидетельство И. Г. Оренбурга, о котором говорилось в предыдущей главе, можно предположить, что Модильяни продолжал думать о судьбах русской революции, как всегда по-своему, неожиданно и своеобразно преломляя в своем восприятии мировые события. И самый рисунок, напоминающий эскиз к плакату, и символика Нострадамуса, быть может, как-то связаны для него с октябрем 1917 года и с последующим «походом четырнадцати держав» на молодую Республику Советов.
К Новому году пришла открытка из Флоренции от 27 декабря:
Надеюсь, дорогой мой Дэдо, что это письмо ты получишь в первое же утро нового года — взамен нежного поцелуя твоей старой мамы, которая шлет тебе все благословения и пожелания, какие только возможны. Если телепатия действительно чего-нибудь стоит, ты почувствуешь, что я с тобой и с твоими.
Целую тебя тысячу раз
Эта открытка осталась уже без ответа, как и две предыдущие.
По словам его сестры Маргериты, Амедео «всегда хорошо понимал, что, пытаясь помочь ему материально, семья приносила жертвы; он вернул обратно последний денежный перевод».
И вот наступила его последняя ночь на парижских улицах, ночь, оказавшаяся роковой. О ней мы узнаем из рассказа Ласкано Тэги. Было это в середине января. «…В тот вечер он был шумен и почти опасен. Он плелся за компанией художников, с которыми проводил вечер и которые теперь с удовольствием бы от него отделались: он был им в тягость; они пытались уговорить его идти спать. Он обижался и наотрез отказывался, шумел и упорно шел за ними, в некотором отдалении. Ночь была холодная, бурная, ветреная. Ледяной ветер раздувал его синюю куртку, а пальто он волочил за собой. Встречных он пугал, внезапно направляясь к ним и приближая бледное, худое лицо, как бы вглядываясь. Они от него шарахались. Компания собиралась зайти к художнику Бенито на рю де ля Томб-Иссуар. Модильяни дошел с ними до дверей. Они уже хотели взять его с собой, но он отказался и остался ждать на тротуаре. Шумел. Полицейский, заподозрив скандал, подошел и хотел увести его в жандармерию, но товарищи, в последний момент выйдя из подъезда, уговорили полицейского оставить его в покое и пытались увести его. Но он непременно хотел, чтобы они вместе с ним сели на скамью, в которой ему вдруг привиделась „гавань“, „место причала“. Они наконец оставили его там одного. А он кричал им вслед: „Нет у меня друзей! Нет у меня друзей!“ Они опять попытались увести его, поднять с этой оледенелой скамьи, но тщетно. Они ушли. Он остался. Было это у церкви Монруж»[109].
На другой день он почувствовал себя совсем плохо и вскоре слег. Ортис де Сарате, который жил в том же доме, с трудом достучавшись, застал его в постели. Жанна примостилась тут же, рядом с ним. В комнате было ужасно холодно; на полу по углам валялись жестянки из-под сардин и пустые бутылки. На мольберте просыхала последняя работа Амедео — портрет композитора Марио Варвольи. Он жаловался на сильные боли в области почек. Де Сарате вместе с Кислингом бросился за врачом, который сразу поставил диагноз: нефрит, и с тех пор стал посещать больного ежедневно. Потом де Сарате и Кислинг призвали еще и других врачей. Положение резко ухудшалось, и 22 января Модильяни был перевезен в «Шаритэ» — «больницу для бедных и бездомных» на улице Шакоб.
109
Журн. «Paris-Monparnasse». Numero spécial consacré a Amedeo Modigliani. Paris, Février, 1930.