Дорогой Модильяни, простите, что я Вам не написал раньше, но я был потрясен этими ужасными событиями и у меня не было сил ни писать, ни думать.
Я был бы очень счастлив, если бы Вы написали несколько слов Андре Сальмону (улица Жозефа Бара, 6), который был его другом и поклонником и много для него сделал во время его болезни и после смерти. И еще — его другу Кислингу (улица Жозефа Бара, 3); он тоже искал и вызывал докторов, а когда все было кончено, это он организовал похороны, потому что я совсем потерял голову; кроме того, он сделал с него рисунок на смертном одре. Я Вам пришлю фотографию и этот рисунок[112].
Все его вещи я сохраню и передам Вам, когда вы приедете в Париж.
Через некоторое время я устрою большую выставку произведений Модильяни и заранее уведомлю Вас об этом.
Я Вам пришлю еще несколько вырезок из газет.
На этом кончаю письмо и скоро напишу Вам еще.
Шлю Вам, дорогой Модильяни, самый сердечный привет и прошу передать почтительный поклон родителям.
Напишите мне, и если у Вас есть какое-нибудь желание, то не стесняйтесь его высказать.
Преданный Вам
Париж VI, улица Жозефа Бара, 3.
Итак, для того чтобы составить небольшой денежный фонд в пользу малолетней дочери Модильяни, Зборовский рассчитывал пока еще на продажу картин других художников (о решении семьи немедленно взять на себя все заботы о девочке он тогда еще не знал). Но мировая слава Модильяни действительно была уже на пороге. Его произведения вдруг как будто открылись глазам знатоков и коллекционеров. К обозначенной на оборотной стороне холста обычной цене — 30–40 франков — срочно прибавлялось по нулю, потом по два нуля, потом по три… Недавно на аукционе в Париже одна из картин 1917 года, «Обнаженная», находившаяся ранее в частной коллекции, была продана за 45 090 700 франков.
Берта Вэйль позднее вспоминала: «Узнав за два дня до смерти Модильяни, что он безнадежен, Луи Либод бросился как гиена за падалью по всему Парижу искать и скупать Модильяни. До этого он не покупал ни одной его картины. На похоронах он не мог не похвастаться: „Мне повезло! Перед самой его смертью я еще нашел Модильяни за гроши. А то было бы поздно“»[113].
Вскоре эти произведения наконец узнала в Париже и широкая публика. Зборовский сдержал свое слово, и уже в 1921 году при его деятельном участии в «Галери л’Эвэк» открылась первая большая «ретроспективная выставка» живописи Модильяни[114]. За ней последовала вторая выставка, в галерее Бернхейма-младшего. Обе они имели большой успех, вызвавший отклики в прессе. Известный критик прогрессивного демократического направления Поль Юссон, редактор журнала «Монпарнас», в марте 1922 года написал большую статью — «Чувство трагического», в которой говорится об Утрилло, Вламинке и главным образом о Модильяни. Статья эта свидетельствует о начале его посмертной славы. В ней мы находим такие строки:
«После Гогена он, несомненно, лучше всех умел выразить в своем творчестве чувство трагического, но у него это чувство было более интимным и обычно лишенным какой-либо исключительности.
…Этот художник носит в себе все невысказанные стремления к новой выразительности, свойственные эпохе, жаждущей абсолютного и не знающей к нему путей.
…Бернхейм, так сказать, подтвердил славу Модильяни, организовав в прошлом месяце выставку произведений этого художника… Собранные воедино, они великолепно продемонстрировали, что может нам дать сегодняшний художник, руководимый в работе одной только любовью к своему искусству, равнодушный и к минутной моде и к требованиям торговцев.
…Модильяни, который жил и умер на Монпарнасе, чужеземец, утративший связи со своей родиной и нашедший во Франции истинную родину своего искусства, является, быть может, самым современным из наших современных художников. Он сумел выразить не только острое чувство времени, но и независимую от времени правду человечности. Быть современным художником — это, в сущности, значит творчески передать трепет своей эпохи, выразить ее живую и глубокую психологию. Для этого мало остановиться на внешней видимости вещей, для этого нужно уметь раскрывать их душу. Вот именно это великолепно умел Модильяни, художник Монпарнаса, художник, принадлежащий всему миру»[115].
112
Через десять лет Кислинг писал в журнале, посвятившем специальный выпуск памяти Модильяни: «Что я могу сказать о нем такого, что еще не было сказано? Что он был для меня почти что братом, что я любил его и часто им восхищался? И что мы с Сальмоном сделали все, чтобы достойно его похоронить… Несчастный и великий Амедео…» («Paris-Monparnasse». Numero spécial. Paris, Février, 1930).
114
Впоследствии Зборовский открыл собственную небольшую галерею на улице Сены. Он не разбогател, но дела его одно время пошли значительно лучше, главным образом благодаря продаже картин Модильяни, Сутина и еще нескольких любимых им художников. Но преуспевающим, опытным маршаном он так и не стал. Обманывали его на каждом шагу. Пьер Сишель рассказывает в своей книге, как однажды какой-то подлец уверил Зборовского, что у него есть верный покупатель в Берлине на картину Гогена, которая была оценена владельцем в 100 тысяч франков. Зборовский отдал ему картину даже без расписки. Только он ее и видел. Такая же участь постигла коллекцию картин Утрилло. Долги постепенно разорили Зборовского окончательно. Когда в 1932 году он тяжело заболел, жене пришлось распродать все, что оставалось от его большой личной коллекции. В том же году он скончался, оставив по себе светлую память в истории искусства двадцатого века.