Постепенно Моди становится одним из главных участников ночной жизни квартала. Писатель Андре Варне вспоминает один случай, который произошел в «Дельте» накануне Рождества 1908 года: «Организаторы заказали огромную бочку вина. Дом был украшен расписанными полотнами, были горы еды и много гашиша, который придал празднику необыкновенную живость. Модильяни управлял церемонией. Сколько сумасшествия было этой ночью…»
И еще одно воспоминание. Перед самым Новым годом Варно пригласил всех к себе в мастерскую на Сен-Жорж, 50: «Модильяни стоял у двери и каждому пришедшему тут же предлагал шарик гашиша. Наркотик очень возбудил гостей, которые до этого уже были накачаны алкоголем. В полночь они попытались поджечь гигантский пунш, которым наполнили вазу, но так как ром плохо горел, кто-то плеснул туда керосин из лампы. Взвился огромный язык пламени и подпалил бумажные украшения. Все начало гореть, но никто этим не обеспокоился. Хорошо, что происшествие не имело тяжелых последствий — огонь потух сам. По мнению многих присутствующих, именно Модильяни поджег пунш, плеснув туда керосин». Неустановленные источники добавляют, что когда поднялись первые языки пламени, он стал громко призывать к пожару в стиле од Габриеле Д’Аннунцио.
Эти два небольших, но неприятных эпизода в конце 1908 года всерьез испортили отношения между Модильяни и другими художниками «Дельты». Возникает непреодолимое отчуждение, трещина, обострившая давние противоречия, ту взаимную неприязнь, которая делает любое совместное проживание невозможным. Через пару недель после Нового года ситуация обостряется еще больше под впечатлением от другого происшествия.
Во время одного из привычных горячих споров пьяный Модильяни вдруг разъярился и с криками начал срывать со стен картины и громить скульптуры своих коллег. Этой выходкой Моди полностью уничтожил то доверительное отношение, которое еще теплилось между ним и другими мастерами. Друзья были так оскорблены, что ничего не хотели слышать о болезненном состоянии Амедео. Есть свидетельства, что он в эти дни был действительно болен и, как говорили, своей худобой и бледностью походил на призрака.
Позже Модильяни явился на улицу Дельта, чтобы извиниться. Его физическое состояние не улучшилось, но очевидно, что ему было очень неприятно. Извинения были приняты. Некоторое время спустя Модильяни даже напишет портрет Дусе. Тем не менее друзья дали понять Амедео, что его присутствие у них нежелательно.
Непродолжительное время Модильяни продолжает жить в своем бедном убежище на площади Жана Батиста Клемана, но в 1909 году переезжает с Монмартра на противоположный конец города, в новый квартал Монпарнаса. Улочки, расходящиеся от бульвара Распай, и вошедшие в легенду бары и рестораны переулка Вавен станут местом обитания Дедо на десять с лишним лет, то есть на все то время, которое ему еще суждено прожить. Местом, которое будет неразрывными узами связано сначала с его присутствием, потом с памятью о нем.
Весной этого года доктор Поль Александр отправился в Вену, где собирался закончить свою стажировку в качестве дерматолога. Он должен был прожить в австрийской столице целый год, но ностальгическое чувство по Парижу и друзьям победило. Он смог выдержать разлуку только три месяца. Спустя несколько недель после прибытия в Вену он получил несколько писем от брата, которые являются для нас ценными документами.
«26 марта 1909 г.
Дорогой Поль, ждем твой новый адрес, чтобы написать тебе, поскольку не думаем, что ты остался в этой гостинице. То же самое я сообщил и Модильяни, который хотел пообщаться с тобой… Забастовка почтовиков стала причиной того, что мы получаем твои письма с большим опозданием и пока даже не получили твоего второго письма.
Довольно часто вижу Моди. На прошлой неделе я несколько дней собирался заглянуть к нему в мастерскую. Но попал лишь на пятый день и увидел нашего Моди в состоянии крайней нищеты — без единого франка в кармане и голодного. Я понял это и дал ему двадцать франков в качестве аванса за портрет амазонки. Портрет пока не закончен, но мне кажется, что получится хорошо. Завтра он собирается работать со своей моделью».
В этом письме речь идет об очень важной работе Амедео, точно датировать которую можно благодаря упоминанию Жана. Амазонка — баронесса Маргарита де Асе де Вийер, которая по совету братьев Александр обратилась к Модильяни с просьбой написать ее портрет в костюме для верховой езды. На картине дама изображена в высоком закрытом галстуком белом колете и жакете наездницы с рукавами-буфами, собранными на плечах. Портрет производит довольно противоречивое впечатление. Можно с уверенностью сказать, что баронесса была художнику не очень симпатична, и это чувство наверняка было взаимным. Возможно, Маргарита ожидала какого-нибудь благолепного изображения в стиле Больдини. Окончательный результат ее огорчил еще и потому, что помимо всего прочего Модильяни почему-то заменил красный пиджак на желтый. Другая, несомненно, не понравившаяся баронессе деталь — фон неопределенного грязноватого цвета, как и на других портретах Модильяни. В конце концов, заказчица отказалась от портрета, который пополнил коллекцию Поля Александра.
«Насколько мой (портрет) был высоко вознесен на пьедестал вначале, настолько низко его оценили потом. Мне удалось не допустить его уничтожения. Мы договорились о том, что на Пасху назначаем сеанс позирования и я сразу забираю портрет с собой. Чтобы успокоить меня, он любезно предложил мне свою картину «Голова нищенки». Увы, он тратит время попусту и, хотя не имеет в кармане ни гроша (как на прошлой неделе), ничего не делает, даже если есть возможность заработать, как вчера, когда его где-то носило весь день».
В этом отрывке упоминаются еще две картины. Первая — портрет того же Жана, которого Модильяни пишет в большом формате (80 х 60). Следует отметить, что портреты других членов семьи Александр — отца Жана Батиста и Поля, — были еще крупнее по размеру. Вторая — «Нищенка». В работах Амедео уже наметилась тема горя, нужды, несчастья, как, к примеру, на полотне, датированном августом 1909 года. Картина, написанная во время его пребывания дома в Италии, называется «Нищий из Ливорно».
Возможно, оба портрета, нищенки и нищего, были созданы одновременно, хотя Поль Александр и уверяет, что «Нищий из Ливорно» — единственная картина, которую художник привез из своего краткого летнего пребывания в Италии в 1909 году.
На картине «Нищий» в верхнем левом углу есть посвящение «А Jean Alexandre, Modigliani»[21]. Жан был дантистом и не исключено, что картина нарисована в качестве платы за медицинскую помощь. У Амедео были плохие зубы, и когда скульптор Жак Липшиц снимал с него посмертную маску, он обратил внимание на то, что большинство зубов были искусственными.
Наглядную иллюстрацию постоянного безденежья Амедео и его беспокойных и бесплодных метаний в поисках заработка можно обнаружить в письмах:
«Вчера состоялось открытие «Независимых»… Выйдя оттуда и не обнаружив ничего интересного для себя, Модильяни отправился навестить маленькую Жанну в больнице Брока… В который раз заболев краснухой, она показалась врачу, но оттуда ее уже не выпустили. Я не смог побывать у нее и попросил Модильяни пойти к ней сегодня. Она оказалась вся обезображенной, грустной и испуганной, оттого что ей уже не удастся вернуть красоту. Она не предупредила своих о том, что с ней произошло».
Модильяни навещал в больнице проститутку, «маленькую Жанну», и писал ее обнаженной. Жан пишет, что она была больна краснухой, но не исключено, что речь идет о сифилисе, о чем хорошо был осведомлен Поль, который ее лечил.
Второе письмо Полю датировано 23 апреля 1909 года:
«Частые прогулки, в том числе и на пароходике по Марне в компании с Модильяни опять вернули мне силы. Из-за болезни у меня было много времени для чтения.
Моди живет на то, что ему уплачено за «Амазонку» и то, что получает из дома. Не пишет ничего, кроме этого портрета, которым очень увлечен. Стиль его тебя удивит. Он много работает. Вчера, наверное, в десятый раз сделал новый набросок моего портрета. Это ему очень нравится. Пусть небо решит его судьбу! Я никогда не видел такого целеустремленного, как он, человека, который хочет во что бы то ни стало преодолеть все трудности. Двадцать дней он занимается набросками Дельфи-Фабриса, приходящего в «Дельту». Естественно, я тоже был там. Я говорил с ним о Моди, и он любезно предложил завязать кое-какие знакомства. Мы ходили навестить его на Пасху, представили его редактору «Асьет о Бер». Начало было положено, и возможно, последует продолжение. Нет необходимости добавлять, что Моди должен был прийти показать свои рисунки, но больше там его не видели».