Аде и я обожали детей, но этот малыш с самых первых минут вызвал у нас странное чувство неловкости и даже тревоги. Были ли тому виной его дикие манеры или взгляд? Королева мечтала видеть его в белом атласе, в кружевах, с розовой ленточкой, обрамленной серебром, в маленькой шапочке с перьями. Конечно, он был еще маленький, и в будущем у него все должно сложиться наилучшим образом, но нам он никогда не казался милым. Тем не менее его появление поразительным образом сказалось на здоровье мадам Антуанетты. Любовь к мрачным тонам испарилась как по мановению волшебной палочки.
Все затаили дыхание, ожидая услышать уже забытый смех королевы, ее пение. За это можно было отдать что угодно, и мы должны были любить его, «маленького Греза». Мария-Тереза де Ламбаль окрестила мальчика на свой манер. Она очень любила полотно мэтра Турню, где на строгом фоне изображен мальчуган, который сидел, подперев голову ручонкой, да и задремал над книгой[70]. Поразительное сходство с Арманом, утверждала она. Арман — маленький Грез…
Так Мадам в первый раз стала матерью. Правда, которую не часто встретишь в мемуарах.
Не в тот ли момент я так остро почувствовала, как сильно мне не хватает маленького? Несомненно, тогда. Мне было почти тридцать — возраст, когда уже не так-то просто завести ребенка, но мадам Антуанетта и Арман показали мне другой путь. И я этот путь запомнила.
В мальчугане было что-то, что заставило его новую маму отказаться от черного и вообще от мрачных тонов одежды и украшений. Моя королева стала более веселой, более живой. Мы продолжали размышлять над новыми нарядами, продолжали выдумывать. Все стало как раньше.
Глава 12
Первое лето маленького Греза при дворе прошло как полет скворца. Быстро и красиво. В голубой утренней дымке, в жарком золоте солнца, которое столько раз поднималось и опускалось, в то время как меня слепило лишь золото муслина и вышитого атласа. Моим единственным горизонтом, линией всей моей жизни была работа, всегда работа.
Подведя итог своей жизни на тот момент, я была вполне удовлетворена результатом. Я знала королеву, она знала меня и даже любила. Сильные мира сего относились ко мне с почтением, а успех моего дела был поистине нереальным. Что касается дел сердечных, то мой мушкетер был далек от того, чтобы оправдать мои ожидания, но я по крайней мере убедилась, что все мужчины таковы. Аде разделяла эту точку зрения. Любовь, скрипка и розы… это встречается разве что в романах для мечтательных глупышек. Мне было тридцать, я была в меру счастлива и думала, что знаю жизнь.
Большую часть времени я проводила между Парижем и Версалем, но все чаще стала выезжать за пределы Франции. Каждое утро было наполнено многочисленными встречами. Самые известные имена королевств Франции и Европы, самые красивые женщины, самые великие актрисы… Люди утонченные и требовательные, привлекательные и отвратительные — все они доверяли только моим рукам.
Кто-то считал мои туалеты скромными, кто-то экстравагантными, кто-то эксцентричными. Пока их еще не называли разорительной роскошью, «язвой эпохи», «бесстыдством женского вкуса»…
В общем и целом я всего лишь ловила дух времени и отражала его в чепцах. Я была певицей духа времени — вот кем я была. Украшательница, поющая о моде повсюду и на французском. Кто понимал это? Кто это еще понимает? И кто еще помнит это? Я все время слышу одни и те же упреки. Ничтожество, расточительность… Какой недостаток воображения!
Мои огромные чепцы продолжали наводнять пространство и загромождать головы женщин. Они были высокими, большими, напыщенными, необъятными.
— Они балансируют между архитектурой и ботаникой! — заявила Софи Арну, которая никогда за словом в карман не лезла, как и мадемуазель Рокур, ее новая страсть. Создание, будто предназначенное для того, чтобы с нее писали портрет. Она обладала чудесным голосом и пела в опере. Люди буквально дрались за право послушать ее. Франсуаза и Софи были, конечно, моими клиентками. Им нравились мои дерзкие шляпки.
«Архитектура», «ботаника»… я не знаю, но, возможно, все дело было в дерзости. Дерзости сочетать, как Ришар или Леду, предметы и цвета. Мои шляпки я строила с помощью лесов, на шпалерах, я украшала их цветами, помня о садах Антуана Ришара, о роскошных садах Антуана, об изобилии его цветников, о каскадах зелени, о его анемонах, туберозах, левкоях, нарциссах, о косматых дубах и магнолиях. Я думала также о птицах, о белых кроликах Трианона, о маленьких фиолетовых собачках. Так я без труда выдумала новый чепец — еж а-ля сурок, шляпку «спящая собака» и многие другие. Чепец а-ля скромная женщина, шляпка капризули…
70
Этот холст был представлен в салоне 1755 года и назван «Ребенок, задремавший над книгой» — работа, изображающая молодость в рембрандтовской манере. Эта картина выставлена сейчас в Музее Фабр де Монпелье под новым названием «Маленький лентяй».