Чем больше я думаю об этом, тем больше убеждаюсь, что именно тогда появились первые вестники нашего несчастья. Страна больше не любила нас.
Но рождение принцессы все же отметили со всей пышностью. Париж ликовал. Улицы наводнили толпы людей, повсюду раздавались приветственные возгласы.
Я снова стала видеться с Жанной дю Барри. Пережив период изгнания, она вернулась и выбрала меня в качестве своей модистки.
— Только ей одной удается выдумывать такие великолепные наряды, — говорила она обо мне.
Милая Жанна… Она любила приходить в «Великий Могол», посмотреть на красивые вещи. Жанна питала слабость к кружевам, которые заказывала чаще всего на улице дю Руль, у Грюэля.
В моем бутике мы удобно усаживались за чашкой горячего шоколада. Это был обряд приятный, но не слишком разумный, поскольку мы были не в силах ограничиться только горячим шоколадом. Разве можно обойтись без сдобных булочек? После сладкой трапезы становилось трудно вздохнуть, и наши платья буквально трещали по швам!
Однако Жанна оставалась красавицей до самого конца, как на ее последнем портрете[79], где она растворяется в красках осени, в красновато-коричневом цвете с золотистым отливом, который ей так нравился. Я придумала для нее платье очень простое, без рукавов, с декольтированным корсажем из белого муслина, застегивавшееся на пятнадцать маленьких пуговок, сбегавших вдоль ее полных рук. Длинный белый шарф поддерживал волосы и спускался до самой талии.
Но в памяти я храню другой ее портрет. Для меня Жанна всегда останется молодой, как на самом лучшем портрете[80], там, где она в соломенной шляпе…
Наши встречи я старалась сохранить в тайне. Королева ненавидела ее и могла обращаться с ней весьма оскорбительно. И Жанна тоже… На самом деле, я думаю, они были созданы для того, чтобы ладить друг с другом. Впрочем, не примирились ли они много лет спустя? Муслин, должно быть, было тогда двенадцать или тринадцать лет… Когда Мария-Антуанетта родила ее, ей не было и двадцати пяти. Годы шли, судьба была по-прежнему более или менее благосклонна к ней, но она приняла великое решение.
— Нам необходимо переделать наши наряды. Их стало невозможно носить. Они подходят разве что для пятнадцатилетней девчонки! — заявила она.
Что касается меня, то я считала, что, став матерью, она пошла по неверному пути. Я была уверена, что ей рано отказываться от модных штучек — ведь она еще так молода! Но я покорилась, постепенно избавив ее наряды от перьев, гирлянд цветов, отказавшись от розового цвета. Она говорила, что хотела бы больше простоты. Женщина уступила место матери, утверждало ее окружение. Так завершилась эпоха эксцентричности, и я вовсе не была этим раздосадована. Повторюсь, что я всегда по-настоящему ценила только простоту.
Уже тогда все изменилось вокруг нас. Вплоть до того, что изменились наши сады, наши дома. Парки стремились к простоте и дикости. Порядок и геометрия сдали свои позиции. Идеи великого Людовика XV вышли из моды. Наша мебель забыла про изгибы, стала придерживаться прямых линий и рисунка в полоску. Дух времени — как всегда — провозглашал естественность, и я провозглашала ее вместе с ним! Пора экстравагантности отошла в прошлое, пришла пора простоты, и именно Муслин, переименованная вскоре в Мадам Серьезность, явилась тому причиной.
Прочитав страницу, ее переворачивают, а я вырывала их с корнем. Я любила избавляться от старых туалетов и придумывать новые.
Из моего ателье стали выходить свежие и легкие наряды. Волны перкаля и белой тафты, газовые платочки, соломенные шляпки порхали по аллеям Трианона. По всеобщему мнению, женщины еще никогда не были так прелестны.
— Миленькие крестьянки в шелках скользят по Ватто, — говорила мадам де Ламбаль.
Для нее я придумала самую красивую шляпку: из тонкой соломки, покрытую белым газом, украшенную бледными розами, незабудками и жасмином. Мадам очень любила эту шляпку и, чтобы не забыть ее, мечтала ее нарисовать[81].
Мне быстро удалось привить всеобщую любовь к белому цвету.
В моем ателье произошла настоящая реформа! Новые ткани были намного легче, с ними стало проще работать. Холст, линон, перкаль, ситец, белые либо в нежную полоску, вытеснили все остальные ткани, и мои девочки также нашли в этом выгоду для себя.
Материал Жои[82] стоил очень дорого. Окрашенные ткани вызвали такое волнение! Мягкий ситец был более послушным в обработке, более приятным на ощупь. Теперь мы стали думать и о комфорте! Девочки называли новые ткани историческими полотнами, поскольку на них были изображены пастухи и пастушки, маркизы, буколические и экзотические пейзажи… Многие клиенты пришли от них в такой восторг, что заказали у меня ткань такого же цвета, как их платья, чтобы покрыть ею кресла в гостиной.
81
«Миниатюра мадам де Ламбаль» — полотно, написанное несколько лет спустя художником Риу.
82
Холст Жои: для окрашивания тканей появился наравне с тканьем и вышивкой новый способ — тиснение (набивка).