С того времени мои любовные дела шли лучше, нежели работа. Торговля пришла в упадок, и все вокруг твердили, что финансовое положение государства хуже некуда. Страна страдала. Я видела, как с каждым днем множились толпы нищих на опушках леса. Нищие лежали в траве, бродили, жили своей первобытной коммуной. Колин предпочитал обходить их за версту, только бы не встречаться с ними. Даже крестьяне их побаивались.
Повсеместный упадок усугублялся отвратительной погодой. После суровой зимы 1787–1788 года наступила дождливая весна. Цены на зерновые подскочили, и хлеб стал стоить целое состояние. Самые слабые гибли, как мухи. Церковные приходы были перегружены. В Париже множество отчаявшихся матерей доверяли своих малышей «ангелам». Однажды во второй половине дня я возвращалась из Версаля и мне повстречалась одна из таких женщин. Она была явно не в себе: бросалась под колеса моего экипажа, пытаясь остановить меня, и выкрикивала слова, которые навсегда остались в моей памяти:
— Он крещеный! Теперь, когда он умирает от голода и холода, я схожу с ума!
Я помню большие глубокие глаза, длинные каштановые волосы, бледное лицо. Прежде чем отстать от экипажа, она успела передать мне теплый сверток, обернутый лохмотьями.
Так в моей жизни появился Филипп.
Небо распорядилось, что в моем экипаже появился маленький мальчик, которого я инстинктивно полюбила и стала защищать с той самой секунды, что взяла его на руки и прижала к груди.
И как после этого не верить в чудеса?!
В сорок лет я стала матерью… И, поверьте мне на слово, сердечные узы оказались крепче кровных. Я даже уверена, что они превосходят их.
К моему великому счастью, в мальчугане обнаружилось сходство с Николаем! Фигура, осанка, мягкая улыбка; он слегка вздыхал, стоило мне ненадолго отойти от него.
У мадам Антуанетты был ее маленький Грез, а у меня появился мой Филипп, с большими глубокими глазами, темными волнистыми волосами, маленьким розовым ротиком, красиво изогнутыми бровями, которые придавали ему удивленный вид. Теперь я хотела заниматься лишь этим ребенком; мне хотелось, чтобы он был рядом всегда, я сразу же отвезла его в Эпиней. И мы виделись каждый вечер.
Филипп и Николай, два моих солнца… Их лучи озаряют мою жизнь ярким светом.
Но тучи вокруг продолжали сгущаться. Все медленно, но неуклонно разрушалось…
Отчаявшиеся родители оставляли невинных младенцев, деревни вымирали, и в городах было не лучше — печальная картина! И толпы безработных…
Самым ужасным было то, что вину за все происходящее возлагали на одного единственного человека — на королеву. Все упрекали ее, как могли. Она была всего лишь чужеземкой, мотовкой, у которой столько нарядов, что она не знала, что с ними делать. После этого несчастного скандала с колье они были способны на все. Они осмеливались говорить, что она целовала «шведа» под носом у дурачка-мужа, подарила Франции незаконнорожденных наследников и устраивала всякие гнусности в Трианоне. Трианон! Проклятье для нации, говорили они, где каждый развлекается, как может, где стены покрыты бриллиантами…
Она была отвратительной Мадам дефицит, а я — ее проклятой душой, спекулянткой, воровкой. В их глазах мы были не кем иным, как бичом в обличии женщин; мы разоряли страну. Здравомыслие, мораль, религия, верховная власть — все исчезло без следа.
Да, жизнь была и прекрасна, и отвратительна. Одна ее сторона освещалась двумя солнцами, а на другую спускалась непроглядная ночь.
При дворе царили тоска и уныние.
Когда Калонна[118] отправили в отставку, пропасть под нашими ногами стала еще шире. Критическое финансовое положение в стране стало для королевы ошеломляющей неожиданностью. Она и подумать не могла, что подобное может произойти. Она принялась сокращать расходы, в первую очередь расходы на туалеты. «Великий Могол» потерял таким образом большую часть заказов. Ничто не могло нас спасти.
Несчастье коснулось всех — кого-то меньше, кого-то больше. Пострадала и я, и бедная Лебрен. Ее впечатлительной натуре было труднее, чем мне, пережить крах. Она часто приезжала в Трианон, чтобы закончить работу над портретом королевы, которую она изобразила в моем наряде. Красный велюровый пуф, отделанный мехом, шарф из белого газа с кружевными краями, белые перья. Мадам Антуанетта страстно любила темно-красный цвет.
Как и все мы Элизабет оказалась в опасном положении и стала бояться лишний раз показаться на улице. Толпа неистовствовала, видя хорошо одетых дам в экипажах. Я помню эту озлобленную чернь. Слышу вечное брюзжание торговцев:
118