— Никто, — даже немного сердито возразил я, — в кои веки собрался искупаться на рассвете, и тут кто-то что-то сказал! А место это с самого начала моё, — я показал на мысок, вдавшийся в море, немного не доходя траверза дачи Юнге, -дальше, к Киик-Атламе[90], я не хожу, чтобы не тратить времени.
— А я купаюсь здесь, — она показала на недалёкий песчаный откос, сбегавший к воде и поросший высокой чёрной полынью, — здесь удобно закопать одежду, а то бывают случаи...
Очевидно, с ней самой был какой-то «случай», потому что на лицо её набежала тень.
— Хорошо, давайте купаться здесь.
И снова Ирина нахмурилась ещё больше.
— Не надо, я без костюма, — сказала она.
— Как хотите, — пожал я плечами, — ведь можно и отвернуться, пока не окажетесь в воде.
Спокойный тон моего ответа как-то подействовал на Ирину.
— Что же, давайте, только вам придётся подождать, пока я закопаю свой сарафан.
— А знаете что? Пойдёмте лучше на моё место. Там далеко в море вдаётся намытая весной из юнговского ложка коса. Она оканчивается сухим островком всего в полметра шириной, к которому можно пройти лишь по подводному гребешку по колено, надо знать где, а если напрямик или справа, или слева — там глубоко, сразу метра три. Пойдёмте, я покажу вам место, и вы сможете всегда оставлять там одежду и купаться — сразу от островка хрустальная вода, сначала метра два, а дальше четыре и больше.
— Как вы знаете здесь дно? — удивилась Ирина.
— Немудрено, после тяжёлой моей болезни врачи запретили мне сколько-нибудь далеко плавать. Я и болтаюсь у берега, исследую дно, играю, как в детстве, в потонувшие корабли и сокровища.
Ирина рассмеялась, и мы, сняв обувь, пошли дальше по холодноватому песку, пришлёпывая по мелким волнам-заплескам, тихо лизавшим плотный песок. Я довёл свою спутницу до нужного места, разделся до плавок и пошёл впереди по скрытому под водой песчаному ложку к островку из гальки примерно в 60—70 метрах от берега.
Заглянув в прозрачную воду на скат песчаного намыва, уходивший на трёхметровую глубину, я сказал:
— Я поплыву направо к берегу и не буду оглядываться. Купайтесь, плывите куда угодно, я буду здесь, около берега, а вы, наверное, плаваете далеко.
Не успел я отплыть и нескольких метров, как услышал за собой негромкий всплеск: Ирина скользнула в воду и поплыла прямо в бухту от берега.
Я, досадуя на своё ограниченное очень строгими предупрежденьями плаванье, понырял в прозрачной воде, решив, что обязательно буду продолжать утренние купания — так хорошо видно дно, и выбрался на берег, уже прогревшийся солнцем, поднимавшимся над Киик-Атламой настолько, чтобы лить нежаркое тепло.
Улёгшись на спину, я стал смотреть на облака над морем. Лёгкий шум снова заставил меня чуть повернуть голову и посмотреть из-под прикрывавшей глаза руки. И дыхание замерло от восхищения.
Ирина подплыла к островку, взглянула в мою сторону и вышла на гальку совершенно нагая, вся в катящихся с неё сверкающих в солнце каплях воды. Она выпрямилась, встряхивая откинутой назад головой, и снова, как на пути сюда, мне вспомнилась французская поэма XIX века, посвящённая Афродите, в которой её бёдра сравнивались с широкими парусами, туго надутыми ветром страсти, а груди — с широкими чашами, налитыми волшебным вином любви.
В самом деле, мощные и необыкновенно крутые (из-за тонкости талии; нет, скорее, талия казалась тонкой из-за ширины бёдер) бёдра Ирины были очень выпуклыми спереди — более, чем плоский живот. Это «уравновешивалось» позади очень круглым высоким задом и прямой спиной, а спереди — нерезко выступающими грудями, очень широкими в основании и близко посаженными, по форме как бы вроде среза тора большого диаметра. Позднее я узнал, что этот тип грудей называется скандинавским, дискоидным.
Сильный торс Ирины, как бы вставленный в разлёт её бёдер, и давал те очаровательные для каждого сильного мужчины очертания амфоры, а прямые гладкие плечи несли высокую шею. Всё тело Ирины было покрыто ровным, одинаковым загаром, не тёмным, как у брюнеток, а, скорее, красно-медным.
Всё это я успел заметить в те несколько секунд, когда Ирина, выжав волосы и встряхнувшись всем телом, провела ладонями по бокам, животу и рукам, а затем мгновенно накинула свой сарафан — больше ничего на ней, оказывается, и не было. Это не удивило меня — очень многие женщины в Коктебеле у моря ходили так.
Ирина негромко окликнула меня — я поднялся, лениво повернулся и пошёл по берегу к своей одежде навстречу ей, медленно шедшей по воде, слегка поднимая платье.
Встретив мой восхищённый взгляд, она посмотрела спокойно и неласково и прямо спросила:
90
Киик-Атлама — безлесный возвышенный мыс с обрывистыми берегами между Феодосией и Коктебелем.