Мы ступили в полутёмную переднюю, тусклый свет в которой озарял висевшие часто ряды рогов и какие-то восточного вида стойки или узкие лозы, обрамлявшие вход на лестницу вверх. Тщательно заперев дверь на массивный засов, Лиза взяла меня за руку, и мы тихо поднялись по лестнице, слабо скрипевшей под осторожными нашими шагами. Меня удивило, что ни на перилах, ни на ступенях не было слоя пыли, какой мне не раз приходилось видеть в брошенных дачах и квартирах. Мы прошли какой-то зал без мебели, освещённый широкими аркадами окон, и снова Лиза где-то нашарила ключ, которым открыла низкую не по барскому особняку одностворчатую дверь в толстой стене в дальней (от окон) стороне зала. Здесь она остановилась перед непроглядной тьмой. «Вставь пробки», — она показала налево, за дверь. Я зажёг спичку и ввинтил в предохранительном щитке две лежавшие на нём пробки.
Загорелся неяркий молочно-муаровый свет, и мы пошли по узкому коридору, как бы огибавшему какое-то округлое помещение. Вскоре налево обозначилась узкая и высокая дверь, перед которой был привинчен большой выключатель. Лиза повернула его и осторожно открыла дверь, тихо подтолкнув меня вперёд, и тотчас за мной щёлкнул запор двери. Я осмотрелся со странным чувством удивления, почти страха. Овальная комната представляла собою многогранник, каждая грань которого была великолепным зеркалом от потолка до пола. Потолок тоже был закрыт полосами громадных зеркал. Никакой мебели не было, кроме очень широкой тахты, стоявшей в геометрическом центре комнаты. Все стены казались беспредельно далёкими, уходящими в трудно передаваемую словом глубину повторяемости, а мы оба, освещённые ярким свечением откуда-то сверху, из грота потолка и стен, умноженным стократно, может быть, тысячекратно. Причём боковое зрение позволяло видеть Лизу и себя сразу с нескольких сторон, с боков, сзади, спереди.
— Что это? — недоумённо спросил я.
— Комната зеркальной любви или тысячеликого Эроса, — ответила Лиза хрипловато и чуть сдавленно, что было у неё признаком великого волнения и страсти.
Я понял. Мальчишеское любопытство, любовь к приключениям, ожидание особенных ощущений взволновали меня, и я молча кивнул головой. Тогда Лиза вынула из сумочки тонкую батистовую простыню, ловко расстелила её на тахте и вдруг прижалась ко мне в долгом поцелуе. Через минуту мы оба, совершенно нагие, были на ложе в объятиях друг друга. И сотни любовников со всех сторон повторяли каждый наш жест.
То, что могло бы быть безумием и ужасом, при силе страсти ещё более умноженного желания дробилось в тысячах образов, и оно достигало ещё неизведанной силы. Когда Лиза раскрыла бёдра, открывая мне свою йони, то сотни Лиз, увиденных спереди, сбоку, сзади и сверху (в потолке), открыли свою сокровенную тайну, и сотни любовников вводили свои члены в них. Когда Лиза перевернулась, оказавшись верхом, то я видел спереди и в зеркале сверху её тугие губы, обхватившие член, трепещущие мышцы живота, покачивания крутых бёдер, раздвигаемые дыханием напряжённые груди.
А глядя за неё вперёд, я видел все извивы гибкого тела, плавные, почти торжественные вращения задов тысячи Лиз, а боковым зрением — крепкую посадку сильных, выпуклых спереди бёдер, и молитвенно устремлённые вверх соски грудей, и поднятое вверх лицо с раскрытыми, издающими мелодичные стоны губами. И потом, когда она стояла на коленях, прижав рот к головке члена, и все сотни Лиз сбоку, сверху, сзади целовали своих любовников в уходящие глубоко вдаль, за пределы зрения, ряды членов, и затем с полубезумным криком она раскидывала снова бёдра, открывая жадные нагие губы йони (у Лизы была странная привычка удалять волосы с лобка и йони). И снова ряды «меня» — яростных любовников вонзали ряды лингамов в эту череду жаждущих йони, и только стоны Лизы были одинокими в этой странной сумасшедшей тайне одержимых страстью и творящих её открыто и яростно людей.
Я за те часы, что мы провели в этой зеркальной комнате, узнал и запомнил больше о формах (скульптурных) человеческих тел в страсти, чем за всю предыдущую и последующую жизнь.
Только ещё раз удалось нам с Лизой провести вечер в этой зеркальной комнате страсти. Потом, я не помню, или Лиза не могла, или я, несколько дней встреча не состоялась. А потом я уехал в экспедицию, как всегда, и после возвращения доступа в особняк больше не было — кто-то его занял.
Так и не знаю, что сталось с комнатой зеркального Эроса.
Тысяча девятьсот двадцать шестой — моя поездка по разливам Иргиза[15] (огромное озеро в мае) к далёкой гряде третичных отложений на юго-востоке. Лодка в Иргизе через верховья, молодой киргиз-проводник. Встреча у гряды с могущественным баем, вокруг которого целый род — несколько юрт.