Однажды я пришёл в обычное время и увидел Е.П.М. в слезах. Я не мог дознаться причины, и девушка тут же отдалась мне с особенным неистовством, сама сорвав с себя всё до последнего. Лишь позднее, отойдя от моих поцелуев, она сказала:
— Так, получила одно письмо, — и вдруг, приподнявшись на локте и глядя, по обыкновению, на меня пристально и в упор, закончила:
— Ты можешь исполнить мою самую большую, огромную просьбу?
— Конечно, — без раздумья отвечал я.
— Ты можешь куда-нибудь уехать хоть на месяц?
— Ты серьёзно? Зачем?
— Очень серьёзно, слушай, милый, — и она стала объяснять мне, что мы обязательно должны расстаться, иначе у неё будет катастрофа, да и к тому же она обязательно забеременеет. Я спросил, имеет ли письмо отношение к Никольску, и она отвечала утвердительно.
— Пойми, я не в силах расстаться с тобой, если ты меня сам не понимаешь!
— Один раз уже пробовала, — угрюмо сказал я, — и я помогал.
— Да, это была моя ошибка, моя слабость, — в голосе Е.П.М. зазвучали слёзы.
— Так я не виню тебя ни в чём, моя желанная, — ласково сказал я, — виноват и я нисколько не меньше тебя. Оба хороши, — рассмеялся я, и Е.П.М. впервые за вечер улыбнулась.
На следующий день я сказал академику Сушкину[34], что не прочь съездить на гору Богдо[35] даже на свой счёт для поисков яиц стегоцефалов — такой проект обсуждался ещё летом, но не достали денег.
Пётр Петрович высказал опасение, что поздно.
— Ничего, на юге ещё не будет холодно, впрочем, и лучше, если в этих жарких степях будет прохладнее.
Сушкин не только охотно согласился (он в то время как раз работал над стегоцефалами с Богдо), но и выхлопотал мне 50 рублей на «полевое довольствие». Ферсман[36] в качестве и. о. непременного секретаря подписал решение Президиума, и я получил 50 рублей (билет без плацкарты туда и назад стоил 36 рублей). Такова была Академия наук СССР в 1926 году.
Через три или четыре дня я уехал после бешеного прощания со мной Е.П.М.
Тёплое начало осени на Баскунчаке, упорная работа с утра и до темноты на склонах горы Богдо под постоянным чистым и сухим ветром, в запахе полыни и нагретого камня, переборка тысяч плит известняка. Уютный дом в патриархальной семье, где меня приняли как родного. Правда, спасаясь от блох, я ввинтил четыре крюка в потолок веранды и подвесил на верёвках крышку топчана, на которой устроил свою постель.
Каждый вечер, раздеваясь донага, я забирался наверх и зато спал как бог, никем не тревожимый, покачиваясь, под свист ветра, залетавшего на веранду.
Ел тоже как бог — огромная чашка великолепных помидор плюс такая же чашка свинины + стакан водки. Свинина — такую сейчас не ест никто! Сколько угодно арбузов и огурцов — те и другие три рубля воз на базаре в Верхнем Баскунчаке.
За месяц такой здоровой жизни я поздоровел, как бык, поправился от всех излишеств и автомобильной работы, и месяца любви Е.П.М.
Я пробыл ещё дней десять сверх месяца с неохотой расстаться с просторами Баскунчакской, плоской, как тарелка, степи и своим орлиным уединением на склонах одинокой горы Большое Богдо, но холод становился всё сильнее, напоминая о необходимости возвращаться, и в октябре я вернулся в Ленинград, уже хмуровато-дождливый.
Верный обещанию, я не увиделся с Е.П.М. больше, но судьба ещё раз свела нас поздней весной 1927 года, когда я неожиданно проезжал на почтовом через город Никольск, родину Е.П.М.
Я знал, что она уехала туда ещё в апреле, знал адрес (через Тихона) и не мог удержаться, чтобы не зайти к ней. Я застиг девушку в большом пустом доме (родителей почему-то не было — не помню, что она мне сказала).
Мы очень немного поговорили, потом я посадил её на свой тарантас, и она немного проводила меня за город (я ехал в Вахнево на р. Шарженьге), пела свои любимые старые романсы. Из них помню «Дорогой длинною, погодой лунною...» и «Ты едешь пьяная, ты едешь бледная...». Потом мы расстались на повороте.
Увлечённый раскопками, первым большим успехом в открытом местонахождении стегоцефалов в Большой Слудке на Ветлуге и деревне Вахнево на Шарженьге, я был совершенно счастлив, но судьба уже готовила мне новые превратности с Афродитой — новый и роковой дар — Люду, хотя до этого мне пришлось испытать ещё одно приключение (в 1927 году) со старухой-хозяйкой. А в Ленинграде меня ждали белые ночи, мой новенький «Харлей» и подножка судьбы в виде Люды.
34
Сушкин Пётр Петрович (1868-1928) — русский и советский зоолог и палеонтолог, академик АН СССР.
35
Богдо — гора Большое Богдо в Астраханской области России, близ солёного озера Баскунчак, самая высокая точка в Прикаспийской низменности (146,6 м).
36
Ферсман Александр Евгеньевич (1883-1945) — российский и советский минералог, кристаллограф, геохимик, профессор, академик РАН (1919) и вице-президент АН СССР (1926-1929).