Люда тихо ахнула, схватила его и скрылась в кабинете. Через минуту она уже вертелась перед зеркалом в передней, восхищаясь этой действительно очень красочной и экзотической вещью. Щёки Люды разрумянились в тон кимоно, и грива её густых светло-пепельных волос как-то очень совпала по цветовому звучанию с серебристыми цаплями и цветами вишни, оживлёнными отражением победной розовизны ткани.
Я с удовольствием смотрел на девушку, а Люда, сознавая своё очарование, кокетливо повела глазами, подарив меня тем глубоким многообещающим взглядом, который вообще-то может и ничего не обещать, кроме горделивого сознания своей привлекательности. Но не успел я раскрыть рта, как Люда повела меня в кухню, чтобы выполнить извечное женское дело — кормить.
За ужином она попросила рассказать о кимоно и как я его купил. Я предался воспоминаниям и, вероятно, рассказывал неплохо, потому что девушка слушала меня не отрываясь. Мы перешли в кабинет, и Люда растянулась на шкуре, а я удобно устроился на диване и, набивая трубку за трубкой, говорил. Мы, грешные представители мужского рода, чувствуем себя очень счастливыми, когда есть хорошенькая и внимательная слушательница, и ещё лучше, когда действительно есть что ей порассказать.
Мягкий свет настольной лампы, синеватые слои ароматного дыма кепстена[42] и едва заметный, но беспокоящий запах незнакомых духов... Замечательный контраст тонкого рисунка и гармонии чистых красок кимоно и грубо красивых чёрных и жёлтых полос тигровой шкуры... А над этим — прозрачные глаза, потемневшие, ставшие загадочными в неярком освещении. Волнистые пряди её волос в милом беспорядке...
Я больше люблю длинные косы, во всяком случае любил тогда, в юности, когда мой вкус был очень архаичен по всем статьям, так сказать, но такие густейшие стриженые волосы, как у Люды, мне тоже понравились. В них чувствовалась какая-то сила, как в гриве льва!
И, поддаваясь тихому очарованию разговора и вновь найденного женского друга, я стал откровеннее. Рассказал о своих мечтах, поисках экзотических приключений, о японской девушке, о печали неизбежного разочарования или, если нет, то не менее неизбежной разлуки.
Я рассказывал, а безмолвная Люда всё ниже опускала голову, будто поддаваясь грусти моих воспоминаний. Я заметил это и стал говорить об интересных и задорных приключениях своих и моих друзей, но девушка как-то притихла.
— Вы, наверное, устали, — оборвал себя я, поднимаясь с дивана, — извините меня, я увлёкся, да вы и слушали как-то очень хорошо, понимая.
— О, да! Я поняла! Мне это тоже близко, — тихо сказала Люда, не меняя позы и продолжая задумчиво смотреть на лампу.
Потом внезапно девушка вскочила своим неуловимо быстрым движением и выжидательно встала передо мной.
Я отдал ей второй ключ от двери и объяснил, что она может спать сколько угодно, а я в девять утра уйду на работу после гимнастики и завтрака из полустакана сливок и трубки. Вернусь не раньше восьми вечера... принесу с собой для ужина, а вот с обедом у меня плохо — ем только в столовой... впрочем, могу принести ей чего-нибудь мясного.
— О нет, я приготовлю сама... завтра я выйду только в магазин и буду ждать к ужину, — неуверенно сказала Люда, но я с удовольствием согласился.
Действительно, весь день на работе не покидало меня предвкушение, что я приду не в пустую свою квартиру, а там будет «некто» — овеянная тайной, почти похищенная мною леди. И никто не будет знать, а мы будем мирно ужинать вместе и разговаривать. Поэтому я отказался от двух предложений пойти в кино или на прогулку и поспешил домой, не засиживаясь, как обычно, в своей препараторской допоздна.
Люда встретила меня в кимоно, сказав извиняющимся тоном, что её платье не выгладилось как следует, но что она завтра достанет свои вещи, что она уже звонила подруге, и я бы сделал очень доброе дело, если бы поехал к её подруге — она хочет избежать расспросов.
Я думаю, что дело было не в расспросах — просто девушка хотела продемонстрировать «нового возлюбленного», придав своему бегству романтическую подоплёку, чтобы скрыть какое-то серьёзное крушение своей прежней жизни.