Через какой-нибудь час я уже договаривался со старыми приятелями из гребного клуба. Мне оставались лишь поздневечерние часы, когда лодки-одиночки могли быть предоставлены «дикому» гребцу, но это не смущало меня. Что может быть лучше долгих сумерек на невской воде, отливающей голубоватой сталью под широкой и медленно угасающей зарёй, когда кругом всё становится чуть нереальным, чуть сдвинутым в какое-то другое измерение из обычного настоящего. Я был опытным гребцом в академической гребле и очень любил этот прекрасный вид спорта, в то время ещё мало распространённый, возможно, из-за отсутствия лодок.
Всё же случилось совсем не так, как я планировал. В тот же вечер, когда я вернулся с сообщением об отмене экспедиции, Люда, радостно вскрикнув, прижалась ко мне и, обхватив мою шею руками, так крепко поцеловала меня, что дух занялся. Я поднял её, невысокую, на руки и стал целовать, а Люда не отстранялась более, а прижималась ко мне всё крепче со странными, точно всхлипывающими вздохами.
— Я знаю, ты подумал, — она впервые назвала меня на ты, — что я тревожусь только о своём житье? Да ведь я давно уже могла бы переехать к подруге — она развелась, но уже не могла оставить тебя... так, сразу.
— Люда, — сказал я точно во сне, — я, кажется, люблю тебя!
Я с трудом произнёс эти слова, как будто они обладали особенной магией и отдавали меня в плен чему-то необычному. Это острое необычайное ощущение не обмануло меня, но понял его я лишь потом. Девушка приподнялась у меня на руках и полусидя заглянула мне в самые глаза, вплотную приблизив лицо. Её глаза показались мне совсем тёмными и напряжённо сосредоточенными, может быть, с каким-то отчаянием или, наоборот, с безумной надеждой пытавшимися прочитать что-то в моей душе. «Точно ведьма у Мережковского», — подумал я, но сейчас же все мысли стёрлись в яростном желании. Не отпуская с рук Люды, я опустился на колени и положил её на тигровую шкуру. Девушка рванулась, неистово отталкивая меня, но это длилось всего несколько секунд.
— Бог простит меня, я не хотела... я знаю, что нельзя мне быть с тобой! — почти закричала Люда, ещё крепче прижимаясь ко мне, но её слова только коснулись моего сознания и отпечатались в памяти без смысла и значения.
Я ожидал, что девушка раскроется мне широко и щедро, как это было у нас с Царицей Ночи — чудесный миг, когда прекрасное тело женщины открывается, будто цветок, отдавая все свои сокровенные уголки мужскому желанию и восхищению, подставляя полные желания груди жадным губам и рукам возлюбленного, принимая его тяжесть на нежный холмик живота и раскрывшиеся бёдра...
Но с Людой было не так. В последний момент сближения девушка высоко вскинула свои сильные ноги и положила их мне на плечи. Это не помешало мне, а даже как-то помогло мне глубоко и крепко взять её. Но всё же это положение как-то отдаляло её от меня, и наше соприкосновение тел было неполным, несмотря на то что Люда сгибалась всё сильнее, сливаясь со мной. И в то же время девушка отдавалась так, как будто хотела отдать всю душу и всё тело через губы и через лоно, как будто каждый поцелуй был последним и ранил её, когда она целовала сама и принимала мои поцелуи. Она вертела задом вокруг меня, как вокруг оси, в молчаливом неистовстве, и только нечастые полустоны-полувсхлипы вырывались у неё, едва она разжимала зубы, чтобы поцеловать меня.
Такого пламенного соединения я ещё не испытывал, только с Кунико в наше недолгое знакомство. Но там пламя страсти было тёмным, иначе я не могу это выразить. Тёмным не потому, что это было слабее или хуже, нет, какое-то другое, более глубоко внутреннее, исходящее из тайных психических сил души, как Антэрос[47] древних греков. Да, вот, именно, как Антэрос — это самое лучшее определение... А у Люды это было алое пламя сильного, напоённого страстью тела, явно искушённого в любви и явно одарённого мощью пола. Это был Эрос греков в его самом подлинном смысле!
Когда я впервые увидел Люду обнажённой, меня поразили её груди — низко и тесно посаженные, очень твёрдые, они были как широкие конусы, наподобие двух вулканов, с неожиданно массивными, торчащими прямо вперёд сосками. Подобные груди я видел у моделей французских художников, например, у Боннара[48], и, много лет спустя, у Милены Демонжо[49], когда мне подарили снимок её нагой. Не знаю почему, груди Люды очень привлекали меня, и я много ласкал и целовал их, по-видимому, и Люде тоже нравилось моё восхищение ими. Правда, позднее, более взрослым, я переменил свои вкусы и стал больше восхищаться «скандинавскими» грудями с их высокой посадкой и менее резкой формой.
47
Антэрос (др.-греч. Ἀντέρως) — бог взаимной любви, а также бог, мстящий тем, кто не отвечает взаимностью на любовь или насмехается над теми, кто испытывает чувства.
48
В качестве примера в рукописи И. А. Ефремов приклеивает чёрно-белую репродукцию картины Пьера Боннара «Обнажённая женщина в ванной» (1924).
49
Милен Демонжо (род. 1935) — французская киноактриса русско-французского происхождения, родом из Харькова.