И я думаю, что есть какая-то глубокая закономерность в этой неизбежной недостижимости союза с дочерьми Солнца, в том, что встреча мужчины и женщины, одинаковых по своей солнечной крови, неизбежно разрушается судьбой.
Я чувствую себя так же, как бессмертный герой Аттики Тезей, нашедший необычайную страсть с Ариадной — дочерью Крита, потерявший её очень скоро и, после ряда других подруг, вынужденный найти её сестру — Федру, женщину того же рода, тоже очень быстро погибшую позорно и ужасно от роковой страсти, взявшей единственного наследника Тезея.
Такова история Антония и Клеопатры, Праксителя и Фрины, Кармен и Хозе, Ашвини и Сурьяяны и ещё многих героинь и героев как древних преданий, так и вполне современных реальных историй. Может быть, я когда-нибудь, став мудрее, пойму ту странную закономерность, которая лежит в основе того, что боги не любят очень страстной любви и не дают смертным возвыситься в ней до своего олимпийского уровня.
Это случилось давно, в одной моей среднеазиатской поездке. Я подрался в Джаркенте[53] с какой-то сволочью — три-четыре бандита или контрабандиста из дунган[54], и один проткнул мне колено вилами, когда я вскочил от них на забор, спасая фотоаппарат.
На следующий день я уехал дальше, переправился через Или[55] по Кетменской дороге и доехал лишь до посёлка Май-Тюбе — киргизской зимовки, где, к счастью, всего год или два назад была построена постоянная больница. Колено моё воспалилось, и я не слез, а смог лишь свалиться с лошади.
В больнице была очень молодая врачиха, старик-фельдшер, санитарка и сторож, он же конюх. Больше никого ни в зимовке, ни на сто вёрст кругом. Сто — это сильно сказал, но шестьдесят — наверняка!
На голом вытоптанном бугре стояла страшная жара, но в пустой больнице было сравнительно прохладно. Дыра в колене была прочищена — до сих пор помню эту чертовскую боль! — и я уложен в пустой палате. Мой конюх, он же переводчик, уехал дальше с повозкой и тремя лошадьми — где их тут было кормить, а мне был оставлен мой рыжий кашгарский иноходец со всем наличным запасом корма — тогда были такие специальные вязанки клевера.
Я в то время всё ещё тосковал по своей утраченной возлюбленной.
Двадцать два года, и вольный полынный ветер, и знойные лунные ночи...
В общем, когда она вечером пришла меня проведать и уселась на постель, мы заговорились, и я почувствовал, что под её врачебным халатом нет ничего, кроме гладкой загорелой кожи — вечер кончился так, как он должен был кончиться, точнее — продолжаться. И на следующий день, и ещё два дня, вернее, ночи.
Я быстро поправлялся и мог уже понемногу ходить. И на четвёртый день, ожидая её, я не спал, а она — не пришла.
Полная луна светила так, как светит она в южном Казахстане. Я услышал поскрипывание отворяемых и затворяемых ворот, потом конский топот. Выполз во двор и установил, что все спят, мой Рыжик на месте, а её вороной конь отсутствует. Первая мысль, типичная для тех лет, — тайная измена мне, именно мне, а я, признаться не привык, чтобы мне изменяли — предпочитал это делать сам.
Во вторую ночь она снова не пришла (хотя была днём и вечером), и снова крадущийся и внезапный ночной стук копыт. Я приготовился ещё днём — оставил седло в конюшне, покрепче накормил иноходца, и едва она была за воротами, как я уже засёдлывал своего коня, а этот иноходец был призовой бегун.
Я прикрыл ворота, взгромоздился на иноходца (нога все ещё давала себя знать!) и огляделся.
Май-Тюбе (масляный бугор) в самом деле представлял собой высокий холм, северная сторона которого, обращённая к долине реки Или, спускалась в невытоптанную ковыльную степь, всхолмлённую очень плоскими грядами. Знаете, конечно, казахстанский ковыль — он низкий, стелющийся, замечательно тонкий и серебристый. В свете яркой луны вся эта степь была как едва заметно волнующееся море, и на нём я увидел вороного коня с моей врачихой.
Рыжик — кашгарский иноходец очень не любил, чтобы кто-то бежал впереди него, и без понукания пустился во весь мах за вороным. Она оглянулась и бросила вперёд своего коня — началась чудесная скачка глухой ночью по серебряной степи, без единого живого существа кругом. Что-то дикое, упоение и ярость нарастали в душе — вероятно, в такой же раж приходили кочевые предки, бешено несясь в погоне или бою или конном соревновании.
54
Дунгане — народ, родственный уйгурам, ныне проживающий в Киргизии, Южном Казахстане и КНР.
55
Или — самая крупная река Семиречья, впадает в озеро Балхаш. Протекает по территории Китая и Казахстана.