Уйти от моего иноходца, хоть я и тяжеловат для всадника был даже в дни моей молодости, было под силу только такому же выдающемуся бегуну, а вороной был простым киргизским конём, быстрым, но не слишком. Я упорно настигал вороного и, приблизившись, увидел, что моя кратковременная возлюбленная совершенно нагая. Она была сложена хорошо, и я навсегда запомнил одно из самых прекрасных видений моей жизни — почти неправдоподобное, сказочное было в этой юной женщине, легко и гордо сидевшей на коне.
Чёрная при луне шерсть вороного, дико развевающаяся чёрная длинная грива, так же развевающаяся тёмно-русая грива её густых волос. Светлый загар тела казался при луне тёмным золотом. Стройные длинные ноги с круглыми коленями крепко сжимали бока лошади, крутые гладкие бёдра матово отблескивали, именно отблескивали, точно металлом. Гневно нахмуренное лицо было повёрнуто ко мне, и в этот момент вороной стал взбегать на подъём. Она откинулась назад, высвободила свободную от поводьев левую руку и слегка упёрлась ею в круп вороного. От этого движения всё тело женщины приобрело тот прекрасный изгиб, который знают и умеют передавать в своих скульптурах только индусы, — спина описывает спиральный изворот, плечо становится почти над крестцом, а рука как бы продолжает вторую сторону угла от наклона бедра (у неё было казацкое седло с высокой посадкой). Я, наверное, не могу так сразу найти нужного описания для этой позы, хотя она и сейчас, тридцать лет спустя, совершенно чётко стоит перед глазами.
Небольшие круглые груди напряглись и приподняли вверх свои соски, тёмная западинка залегла между ними, и ещё темнее — на тонкой талии. Всего несколько мгновений... Затем она отвернулась, вороной перевалил через увал, и тут мой иноходец нагнал преследуемую.
Тяжело дыша от возбуждения скачки и гнева, она приказала мне оставить её. Я не послушал и, дав поводья, подъехал вплотную и протянул руку, полный очарования от этой странной погони, красоты нежданной амазонки, ночи, буйной силы молодости. Она взмахнула камчой, я перехватил руку, предотвратив удар. Короткая борьба, и я сорвал её с седла, спрыгнул сам. Подняв в воздухе её гибкое тело, я сжал её в объятиях, достаточно крепких и для цирковой атлетки, стал покрывать поцелуями, нашёл её губы.
Тут же, на ковыле, у ног не отошедших от нас лошадей, она отдалась мне, и на меня накатила такая яростная страсть, что я не отпускал её, пока не погасла луна, не померкли звёзды и не начались розоватые сумерки рассвета.
Вырвавшись наконец, она умолила меня не ехать за ней. Дикое волшебство ночи угасло, заря будто освободила нас от тёмных сил борьбы и погони. Одетая в мою рубашку, она поскакала к больнице, а я, полуобнажённый, тихонько поехал за ней, каждой мышцей переживая случившееся, поёживаясь от рассветного холодка и от боли в растревоженном колене.
На этом всё и кончилось.
Утром она осмотрела мою рану, не поднимая глаз, потребовала, чтобы я уехал. Всё же мы поговорили, и я узнал, что у неё здесь был возлюбленный — тоже врач, разжегший в ней большую страсть, а затем внезапно бросивший и её, и больницу и сбежавший куда-то в более подходящее место. От одиночества и сжигавшего её желания она не знала куда деваться, и вот полюбилось ей ездить так, нагой, в тёплые звёздные ночи на просторах степи. И тут появился я, взбередив её горячую природу. Она понимает, что мы всё равно разойдёмся через несколько дней, — так лучше для неё это сделать сейчас, сегодня.
Я уехал.
Вторая история обильного приключениями 1929 года, из числа запомнившихся и заслуживающих внимания, произошла почти непосредственно после безумной амазонки-врачихи.
С равнины Май-Тюбе я перебрался в район Кетменского хребта и исследовал его северный, обращённый в долину реки Или склон от пос. Киргиз-сай (Подгорный) до китайской границы. Там после посёлка Подгорный по дороге у подножья хребта шли небольшие посёлки, заселённые смесью казахов и таранчинцев[56], иногда с остатками русских казаков. Помню Улькен-Аксу, Удуты, затем три посёлка Ачинохо: Малый (самый большой, куда выходила кратчайшая дорога из Джаркента через пески Дубун), затем
Такыр-Ачинохо и Большой Ачинохо, уже совсем близко к пограничному пункту Кольджат.
Кажется, история произошла в Такыр-Ачинохо, в общем, в том из посёлков, где была шотан — начальная школа.
56
Таранчинцы, таранчи — тюркский коренной народ Восточного Туркестана, ныне называемый уйгурами.