Когда я явился туда на своём кашгарском иноходце — чинсхане, вызывавшем восхищение и жителей, староста деревни отвёл мне квартиру в школе.
Только я расседлал и поставил под навес своего Рыжика и сел покурить в ожидании приезда своего конюха, проводника, переводчика и рабочего, он же дал мне напрокат коня — и всё в одном лице, а в общем, старого контрабандиста, который ехал не спеша с парным тарантасом, как прибежал запыхавшийся и взволнованный староста. Он стал говорить, что тут мне будет неудобно и мне нашли другую квартиру.
Мне показалась удобной школа с двумя большими сараями и фруктовым садом, хотя и заброшенным, но в котором уже созревал особый сорт круглых, очень вкусных персиков по названию, насколько помню, токулак шаптал. Староста не убедил меня и тогда сказал мне причину — в школу недавно приехала молодая учительница, и неудобно мне, молодому мужчине, поместиться с ней в одном доме.
— Чего она здесь делает летом, когда нет занятий? — спросил я и не получил ответа.
Не желая ссориться со старостой посёлка, который я выбрал своей базой, я уступил.
Вообще, это было занятное время, когда большая часть населения ушла в Китай от коллективизации, и в пограничных районах случались постоянные нападения (особенно на русских), а людей в селеньях было совсем мало. Настроение с ожиданием ежеминутного нападения было острым, с подъёмом чувств, ибо, хотя я и был хорошо вооружён, выстрел в спину мог покончить со мной мгновенно. Много лет спустя я прочёл стихи Сергея Маркова, тоже служившего на границе в этих местах на год-два позднее меня.
Он сумел выразить всё в одной верной строчке: «Летели, клубясь, водопады, на скользкий тянь-шаньский гранит, где пуля из тайной засады нежданною смертью грозит»[57]. Это настроение в какой-то мере обусловило мои романтические подвиги, в том числе и историю, которую я рассказываю сейчас.
К ней ещё надо иметь в виду, что я уже попутешествовал по Казахстану и немного овладел тюркским языком (зная его ещё с Ленкорани[58]), прибегая к переводчику лишь в особо сложных случаях расспросов об отложениях и горах.
Меня устроили в покинутой раскулаченным казаком заимке через дорогу от школы, ближе к горам. Приехал мой возчик.
Через день, возвращаясь с очередного объезда красноцветов, террасовидно прислонённых к оси Кетменского хребта, я увидел и помешавшую мне учительницу. Она была небольшого роста, очень смуглой, с прекрасными чёрными косами, одета в пёстрый шёлковый халат-платье до щиколоток. Лицо её, очень круглое, чуть-чуть плосковатое, как у киргизки или казашки, было облагорожено примесью таранчинской (кашгарской) крови, придавшей ему тонкое изящество и благородство монголоидных линий. Короче, она была очень хорошенькой и действительно помесью киргизки-матери и таранчинца-отца.
Спешившись, я вёл коня в поводу, раздумывая о сломанной оси моего тарантаса, задержавшей продвижение на восток, и решил послать возчика в Киргиз-сай, где была хорошая кузница, а самому остаться пока здесь для дальнейшего обследования района.
Тут я и увидел её, бросившую мне такой взгляд, что молодой романтик никак не мог остаться равнодушным.
Оглянувшись по сторонам, девушка бросила какой-то камешек к корням старого тополя, кивнув туда головой, и мгновенно скрылась. Я, также избегая свидетелей, поднял завёрнутый в камень клочок бумаги, на котором правильно по-русски значилось приглашение мне ночью, если я имею земир (сердце-совесть), тайно, в сарай за садом школы. Только надо прийти глубокой ночью и чтобы никто не видел, иначе мы оба погибнем.
Что-то в этих неровных крупных буквах и наивных словах письма заставило меня поверить и не опасаться ловушки, да и зачем это было девушке. Если здесь орудовала какая-нибудь шайка, то убить меня было гораздо проще вне посёлка и не отвечать перед пограничными властями.
Словом, я доверился судьбе (тёлхдир, как она писала), говоря, что сама судьба привела меня в Такыр-Ачинохо.
Отправив возчика в Подгорный, я долго лежал без сна, прислушиваясь к крикам хукуша — туркестанского филина, гулко раскатывавшимся в горах.
Стояли очень жаркие дни — так называемый томуз, который бывает в июле, но всё же с ночных гор веяло относительной прохладой.
Наконец я встал, прицепил к поясу свой кавказский кинжал, сунул за пояс маузер и тихо вышел на мягкую пыльную дорогу, направившись к западу, в сторону, противоположную от школы. К счастью, из-за ухода населения и собак почти совсем не было в селении.
58
Имеется в виду экспедиция И.А. Ефремова в Ленкорань в 1925 году, по завершении которой он остался в Ленкорани и до осени служил капитаном лоцманского катера на Каспийском море.