— Я совсем бесстыдная, наверное, я буду лола (распутница), — простонала девушка, прикрывая лицо ладонью и извиваясь всё яростнее на моем члене.
— Почему ты думаешь так?
— Ялангач... — едва смогла промолвить она, удерживая рвущиеся стоны, — я ялангач (голая) перкиримак (верчусь, кручусь) под тобой и... не могу насытиться, не могу остановиться.
Улыбнувшись в темноте, я поцеловал её и услышал в ответ:
— Яна! Кувветлик! (Сильнее!)
Я мог отвечать ещё сильнее, совсем забыв всякую осторожность, какая была у меня два часа назад. Мы овладели друг другом, как сильные, юные животные, жеребец и кобылица в разгаре желания.
— Я сосчитала, — вдруг сказала она, — это уже пятый раз!
Мы лежали, снова отдыхая от очередного приступа страсти.
Вдруг Сахавет подняла голову и потянула ноздрями воздух.
— Танг атмак — рассветает, — сказала она, и в её голосе мелькнул страх.
Я тоже почувствовал, как воздух, тёплый от нагретой земли, стал холодеть — с гор спустился предрассветный холодок.
Девушка решительно встала, и я, конечно, не стал её удерживать. Она, уже не стесняясь меня, быстро накинула своё платье, я оделся тоже. Она подошла ко мне, долго не отрываясь, заглянула мне в глаза. Что она увидела в них во мраке — не знаю.
— Рехмет, кутказкуш! (Спасибо, избавитель!) — Сахавет крепко поцеловала меня и скользнула к выходу.
— Постой, — сказал я, ловя её за косу, — когда мы увидимся снова?
— Не знаю... индин (послезавтра)...
— Как я узнаю? — спросил я.
— Тебе виден двор школы, когда ты едешь на коне к своему дому с гор?
— Виден, да.
— Если на верёвке для белья увидишь пёстрый платок — тогда приходи сюда после полуночи. Танг, — она показала на чуть-чуть начавшее светлеть небо, — аста (тихо, осторожно), вида (всего тебе хорошего)!
Едва девушка исчезла в кустах, как я перешёл арык и двинулся под прикрытием старого сада и тополиных рядов к своему дому. Свежесть рассвета ощущалась всё сильнее, кое-где раздавалось фырканье ложащихся на землю лошадей. Взвешивая каждый шаг, я прокрался к дороге, пересёк её и подошёл к своему дому с другой стороны, так и не услышав ничего. К счастью, моего возчика и конюха ещё не было из Подгорного, и я открыл дверь в душноватую темноту своей комнаты и повалился одетым на постель.
Мне показалось, что я лежал долго без сна, а на самом деле, наверное, уснул мгновенно, потому что меня разбудил местный житель, привёзший по договорённости клевер для подкормки коней.
— Долго спишь, тау хаким (горный доктор)! — весело сказал он, показывая на солнце.
Действительно, было больше семи часов — время очень позднее. В посёлке уже привыкли к моим выездам около пяти утра.
Я давно собирался на вторую, главную цепь Кетменского хребта, туда, где манила меня круглая куполовидная вершина с ярко лиловым издалека цветом своих пород. Вторая цепь не была предметом моего исследования. Я изучал красноцветы раннетретичного возраста, прислонённые террасовидно к изверженным и метаморфическим породам главной оси, но мне почему-то казалось, что у купольной вершины я найду разгадку: образовались ли красноцветы в прибрежной зоне эоценового моря или на эоценовых аллювиальных равнинах.
Я взял вместо своего казачье седло моего конюха Букина (он же переводчик, проводник и рабочий), отсутствовавшего третий день в Киргиз-сае. Казачье седло менее удобно, чем обычное военное, на котором я ездил всегда. Но со своими высокими луками — и передней, и задней, казачье седло было надёжнее при крутых спусках и подъёмах, которые мне предстояли.
Я заседлал Рыжика и перекинул через плечо свой «Маннлихер-Шенауэр» 9,5[59] — винтовку очень скромного вида, но страшной силы. Она стала знаменитой здесь, и возчик, доставивший сено, одобрительно погладил её гранёный ствол, прищёлкивая языком. «Маннлихер» мой получил известность, когда я на пиру у своего друга Джуруна Ниязова в посёлке Борохуцзир, у развалин старинной китайской крепости, соревновался в стрельбе с его приятелями. Те стреляли из военных винтовок по высоко поставленному полену, и пули пронизывали его насквозь, не сбивая с постамента. При первом же выстреле «Маннлихера» толстый отрезок карагачевого бревна разлетелся в мелкое щепьё, взбрызнувшее высоким фонтаном.
Телескоп, длинные, грозные патроны с тяжёлыми мягконосыми пулями, удивительная настильность боя — всё это восхищало моих друзей, и про винтовку пошла молва, заставившая меня почти никогда не брать её в поездки — могли убить только из желания овладеть превосходным оружием.
59
Mannlicher—Schonauer — винтовка производства Австро-Венгрии с патроном калибра 9,5 мм для охоты на крупную дичь.