— Бахадур, — донёсся едва слышный шёпот от кустов, огораживавших край двора и поднимавшихся сплошной зарослью по пологому склону холма.
— Сахавет, альджимак! — шепнул я в ответ, и радуясь и негодуя на безумную отвагу девчонки.
Лёгкий прыжок — и через мгновение горячие руки девушки обняли меня, а её тело прижалось ко мне с необычайной силой. Я увлёк её в дом, крепко запер дверь и стал бранить. Сахавет, спрятав лицо у меня на груди, молчала.
— Кто-нибудь узнает, что тебя нет в школе, сразу же пойдут сюда!
— Пойдут, — согласилась девушка, — но они всё равно пойдут, если мы будем в сарае. И тогда увидят — нет меня дома, и тебя нет тоже, всё они поймут.
— Ну, а придут сюда?
— Ничего... ты отзовёшься или откроешь, а я убегу в кусты и потом домой. Здесь есть ведь вторая дверь?
— Есть даже три, — начал успокаиваться я, — и тебе надо спрятаться за конюшней. Там есть лаз и кусты у самой стены.
Вместо ответа Сахавет сбросила своё халатообразное платье, оставшись обнажённой до пояса, — на ней были надеты шаровары на стягивающем шнурке.
Я понёс её в комнату, снимая по пути шаровары, но девушка воспротивилась.
— Нельзя, бахадур, — шепнула она, прикасаясь губами к моему уху, — если они придут...
Я понял и мгновенно сообразил, что сделать, — уроки с Царицей Ночи и Людой не прошли даром. Опустив шаровары до колен, я положил Сахавет ничком на постель, но это было слишком низко, чтобы она смогла перегнуться.
Тогда, распалившись неожиданным препятствием, я схватил запасное седло Букина, бросил на постель и положил Сахавет поперёк него. Это оказалось очень удобным, и девушка отдалась с обычным уже для неё неистовством.
Так мы и продолжали, и она в самозабвении шептала и вскрикивала, что она — моя байтал (кобыла), а я её айгыр (жеребец), и что ей так очень нравится, только чтобы я крепче держал её груди.
С первыми признаками восхода луны — жаль, но это были самые поздние лунные ночи, и луна укорачивала нам сейчас время свидания... я повёл Сахавет обходным путём к её школе и постоял в углубляющихся лунных тенях, пока не убедился, что всё благополучно.
На следующий день я увидел во дворе школы тревожный сигнал — пёстрый платок отсутствовал, вместо него висела чёрная материя. Мы не уговаривались о втором сигнале, но я понял, что дело угрожающее, и, конечно, не посмел итти в старый сад. Однако я просидел полночи с оружием под рукой в тёмном своём доме на случай, если с Сахавет что-нибудь приключится, чтобы тогда, не взирая на последствия, притти ей на помощь. Рыцарская моя готовность осталась при мне, никакого геройства не понадобилось, и наутро я, проезжая мимо школы, мельком увидел Сахавет. Слава богу, её никуда ещё не отправили, и Джурун может успеть... ещё два дня, на третий!
И пёстрый платок снова висел на бельевой верёвке, и я снова очутился в саду. Помня соображения девушки, я накрепко запер дверь в своём доме, так что, если сильно будут стучать, я появлюсь от гор якобы с прогулки.
Прогулка, правда, была бы относительной, наступили ночи совсем безлунные, и приходилось итти очень осторожно при свете звёзд. Как хорошо, что дорога была мне уже знакома во всех подробностях!
И хорошо, что нам осталось всего три дня. В ожидании близкой разлуки Сахавет была столь требовательна и столь яростна, что мне, конечно, долго бы не выдержать ночных неистовств вместе с тяжёлой работой в дикую жару днём. Но пока что я выдерживал, и у нас едва хватало удлинившейся ночи, чтобы разойтись.
Утром, сонный и усталый, я едва продирал глаза, засёдлывал иноходца и только после проездки начинал мыслить геологически, отогнав видение Сахавет, идущей рядом. Но едва приходил в себя, поев и отдохнув после маршрута, как тяга молодого тела опять властно звала меня в счастливый сарай заброшенного сада, и я не мог себе представить, как я смогу разлучиться с девушкой.
И всё же её судьба была важнее всего, и этот день настал.
Я заранее начертил Джуруну план западной части посёлка, где недалеко от моего дома и школы, ближе к горам, на холме над поворотом дороги из Киргиз-сая стоял большой мазар[63], древний и сильно разрушенный. Там я должен был ожидать Джуруна вместе с девушкой.
А Джурун должен был к вечеру прислать мне знак, что он здесь и будет действовать по нашему плану.
Знак прибыл: коротенькая записка «я здесь!» без подписи была мне вручена после возвращения из маршрута мрачного вида уйгуром, который сразу же, не вступая ни в какие разговоры, сел на своего коня и поехал на восток, к Кольджату и китайской границе.