Женщин в те года на Дальнем Востоке было мало — все давно ангажированы, а кто не гнался за прочной привязанностью, те были уж очень развязны, практически проститутки — сорт, который меня никогда не привлекал, и я никогда не имел с ними дела, не в пример большинству мужчин, которых почему-то проститутки привлекают неотразимо, дело лишь в той или иной их категории. Мне кажется, что эти мужчины — несчастливы в любви или браке, точнее, в половой любви.
Я или бродил по городу под резким ветром с Амура и Уссури и колкой снежной крупой, нестрашными мне после тяжкого таёжного похода, или спасался в фондах (тогда несекретных) и библиотеке филиала Дальзолота, где работала молодая женщина, на вид лет двадцати двух, державшаяся очень замкнуто, со странным именем и отчеством — Валерия Вивиановна. Удивительно, что это существо, удивившее меня своей аристократической, красивой фигурой и приострённым, «серебряковским»[72], северным лицом, однако, с красным полногубым ртом и чистыми карими глазами, не пользовалось никаким успехом среди множества мужчин, очень предприимчивых здесь, на Дальнем Востоке, из-за малого числа стоящих женщин. Это была, несомненно, стоящая женщина.
Набродившись по городу и не зная, куда приткнуться, я облюбовал библиотеку Дальзолота и просиживал здесь целыми днями до закрытия, роясь в не столько нужных мне непосредственно, сколько интересных исторически рукописях и отчётах прежних исследователей этих мест — горных инженеров.
Как-то мы разговорились, и вначале односложная беседа затем стала обоим настолько интересной, что я проводил её домой, к чёрному, одноэтажному, бревенчатому дому с обширным двором, стоявшему на краю одного из многочисленных оврагов, на которых стоит (или, точнее, тогда стоял) Хабаровск. Так возникло первое доверие — с обеих сторон, так как тогда следовало и мне опасаться всяких доносителей, как раз начавших входить в силу, в чём я имел возможность убедиться в экспедиции и даже вынужден был выгнать своего коллектора (хромую сволочь по фамилии Ульянов) и топографа — истерического и вечно хныкавшего волжского богатыря.
После тяжёлых испытаний на краю гибели в тайге, голода, гибели моего верного промывальщика Фомина я не был склонен к сантиментам, но тем не менее, как всякий интеллигентный романтик, очень хотел бы найти нечто, соответствовавшее «пылинке на ноже карманном» (по выражению Блока) в таком далёком месте России.
Случилось так, что я, посещая, кроме библиотеки, краеведческий музей, где в запустении, заросшие высокой травой, стояли интересные китайские скульптуры, принялся расчищать эти скульптуры, чтобы рассмотреть их как следует, и привлёк внимание человека, показавшегося мне тогда очень старым. На деле ему вряд ли было больше пятидесяти лет. Это оказался один из добровольных помощников хранителя музея, представитель недобитой старой интеллигенции, в прежние времена очень много путешествовавшей по Китаю, Японии и Монголии без шпионских, как теперь, а с чисто торговыми и любопытственными целями. Затеялся разговор, в результате которого я пил отличный чай в тесном домике, похожем на тот, где жила библиотекарша, заставленном и набитом всяческими музейными редкостями — книгами, рукописями, произведениями искусства, преимущественно из Китая. Мне было предоставлено право эти книги и рисунки рассматривать, что я и делал, как только считал возможным посещать этого человека, не надоедая ему.
Но, естественно, Валя интересовала меня гораздо больше и была, по существу, единственным «светлым пятнышком» на сером, холодном фоне хабаровской осени. Я попробовал расспросить о ней у сослуживцев, но те, склонные к сплетням, как всегда бывает в маленьком мирке, удивительно мало могли сказать о ней. Лишь от одного я удостоился пожатия плеч и остроты, что Валя вообще «четыре В и ни одного Б», потому что у ней что-то неладно по женской части. Но, вновь встречаясь с нею и поддаваясь очарованию её ловких свободных движений и гибкой фигуры, я решил, что эти слухи о ней — ерунда. Очевидно, была личная трагедия, которая отбила охоту общаться с нашим полом, среди которого в те годы на Дальнем Востоке хамья было предостаточно.
Погода становилась всё холоднее, и облезлый и запущенный «парк» над Амуром, где мы обычно гуляли, стал совсем непривлекательным. Мы подолгу разговаривали в облюбованном уединённом и тёмном проходе между стеллажами, у сто лет немытого маленького окна, в библиотеке фондов.
Обоюдная симпатия росла, и при одинокости каждого из нас сближение шло не по дням, а по часам. Валя знала, что я жду только своих товарищей — начальника экспедиции и его заместителя, чтобы уехать в Ленинград. На беду (или на счастье), те застряли на золотых приисках в Керби[73] и теперь выжидали ледостава и первопутка, чтобы добраться до Николаевска-на-Амуре, а оттуда прилететь в Хабаровск на почтовом «Юнкерсе». Такое дело не могло случиться очень скоро, но неотвратимость разлуки висела над нами как меч, который однажды разрубит всё — сразу и навсегда.
72
Имеются в виду лица, типичные для картин З. Е. Серебряковой, например, «За туалетом. Автопортрет» (1909).
73
Керби — река в Хабаровском крае, относится к бассейну реки Амур. Керби с её притоками является одной из главных золотоносных систем Дальнего Востока.