Её русые, как и у Вали, волосы были выкрашены в чёрный цвет, заплетены в две косы под шапкой дорогого меха Был 1921 год, когда Вале исполнилось тринадцать, а сестре -двадцать.
Не обращая внимания на хозяйку, которая как-то избегала её, сестра уединилась с Валей в её комнатке над сенным сараем. Валя рассказала ей про свою жизнь, упомянула и о татуировке. Сестра побледнела как мел, велела Вале раздеться и осмотрела её.
В тот же день, вечером, стараясь не привлекать ничьего внимания, они уехали в закрытой китайской двуколке, добрались до железной дороги, проехали на север до Таонаня и в Цицикар, а оттуда уже в Харбин, до которого так и не добралась несчастная мать Вали. Сестра вела себя так, будто опасалась погони, и вздохнула свободно лишь в поезде, переполненном китайцами[74].
В Харбине сестре повезло — она устроила Валю в школу-интернат при казачьем землячестве, не в духовную, как она думала, придётся. Там с 1922 года четырнадцатилетняя Валя продолжала образование, прерванное в Петрограде и проучилась почти пять лет, когда было объявлено, что дети эмигрантов, оставшиеся сиротами, могут возвращаться на родину через советскую миссию. Так в конце 1926 года Валя приехала в Хабаровск, найдя здесь отдалённую родственницу отца. Ей было восемнадцать, а сестре — двадцать пять лет.
Должно быть, по контрасту всё с тем же холодным, неуютным городом и моим собственным неприкаянным житьём, мне было очень хорошо в этой длинной полутёмной «горнице» с хорошей печью, перед которой можно было посидеть, слушая дрожание второй заслонки и следя за бликами огня, после резкого ветреного мороза снаружи.
Я как-то всегда любил старинный, хорошо устроенный, приспособленный к условиям жизни быт. И сейчас, при всероссийском разорении и беде, с нищетой, нехваткой самых элементарных вещей, голоде и начинающемся озлоблении, хотя бы достаток в дровах был уже великолепен. Я не имел тёплой куртки — только обычную геологическую кожанку, под которую надевал свитер, хороший, мягкий - из Союззолота, на чёрную косоворотку — тоже «выдача спецовки». Но израненные в голодном походе ноги не позволяли мне надевать ничего, кроме ботинок, и ноги у меня мёрзли против обыкновения. Стёртые до костей ступни ногти под «косточками» не заживали (они зажили только весной 1932 года), кровоточили и примерзали к ботинкам сквозь носки.
Один раз, после прогулки в сильный мороз, я стал прихрамывать — Валя это заметила и заставила меня разуться у себя. Она ахнула, увидев пропитанные кровью носки и заскорузлые ботинки, промыла и завязала раны и потом долго гладила ноги, пока я, смущаясь и пряча их, рассказывал ей об убийстве промывальщика, о голодном походе с гольдом -300 километров сквозь неисследованную амурскую тайгу. После этого Валя стала относиться ко мне не скажу — нежнее, но как-то внимательнее.
В канун 7 ноября мы решили отпраздновать два дня у Вали на квартире, никуда не ходить, а хорошенько отдохнуть без людей, тем более что старики-хозяева собрались в гости на заимку и сами мне предлагали ночевать у них в большой кухне, «чтобы какой мужик был в доме — время пуганое».
Валя упорно не пила ни водки, ни спирта, поэтому я попросил завсклада Крайисполкома, раздававшего нам праздничные подарки (это был первый раз, когда я столкнулся с этим, к несчастью, столь укоренившимся обычаем), сменять положенный мне литр спирта на какое-нибудь лёгкое вино, лучше бы сладкое. Тот обрадовался, тем более что я пообещал отдать ему всю очертевшую мне красную икру и белую муку, долго сопел, припоминая, и наконец объявил, что у него есть бутылки три вина со смешным похабным названием «Бардак». Его никто не берёт, и он отдаст мне их все.
Я недаром в студенческие годы жил вместе с дегустатором Плодовинсоюза (была такая кооперативная организация), чтобы узнать в этом ругательном слове марку чудесного золотого вина «Барзак»[75], лучшего из всех мускатов Крыма, какое могло уцелеть лишь случайно в таком вот именно месте. С торжеством я приволок это вино Вале вместе с какой-то снедью: маслом, сахаром, шпротами, колбасой — всё, что нужно для лукулловского пира двух молодых, здоровых, но не очень-то чревоугодливых людей.
74
Ольга Валерьевна Карасёва, востоковед-китаист, у которой я как редактор-составитель попросила консультации, высказала предположение относительно татуировок.
В китайской культуре Нюйва и Фуси — это первопредки людей, полузмеи-полулюди, они изображаются в виде переплетённых змей с человеческими головами, хвостами вниз, головами вверх. Но на татуировке героини змеи были со змеиными головами, обращёнными вниз, что может говорить об их тёмной функции.
Змеи могли быть знаком принадлежности девушки какой-либо могущественной организации, например, тому же монастырю, в который ушла и где пропала на долгий строк старшая сестра, и обозначать, что по достижении определённого возраста девушка поступала в распоряжение этой организации и могла быть отправлена в публичный дом или использована в качестве проститутки. Подобное лечение могло случиться, когда героиня заболела, а у хозяйки не было средств заплатить врачу, и девушку согласились лечить при условии покупки её жизни.
Сестра, вероятнее всего, вынуждена была стать при буддийском монастыре проституткой, так сказать, высокого эшелона. Это были женщины в высшей степени образованные и интеллигентные, сопровождавшие буддийских чиновников. Обрывочная информация о таких женщинах содержится в данных английских чиновников начала XX века.
Реакция героини на «альбом самой чудовищной эротики» касалась того, что пришлось пережить её сестре, которая вернулась из монастыря в дорогой одежде. Возможно, татуировка обозначала, что девочку ждёт то же, что уже пережила её сестра. И старшая постаралась спасти младшую сестру от этой участи, увезя её в Харбин.