Вино очаровало Валю — даже налитое в простые чайные (к счастью, не гранёные) стаканы, оно поражало своим солнечным цветом, чистым ароматом и лёгким вкусом.
Потрескивала лиственница в печи, полная тишина стояла в домике, мы были одни во всём мире. Валя где-то достала превосходного кирпичного чая (так называемый № 1000 Иркутской фабрики[76]), я, распаренный и ублажённый, освободив свои многострадальные ноги и разоблачившись до косоворотки, сидел на козлиной шкуре на полу у печи.
Мы давно погасили электролампочку и любовались уютом огня, освещавшего лишь часть комнаты сквозь щели печной заслонки.
Попозже вечером мы стали пить вино — действительно превосходный «Барзак» счастливого для меня 1926 года, и вино как-то ударило обоим в голову. Обычно серьёзная и как-то замкнутая Валя развеселилась необычно, стала смеяться, поддразнивать меня, заставила рассказывать о моих прежних «дамах сердца». Я рассказал про последнюю — всего лишь в прошлом и уже таком далёком другом году моих уральских (оренбургских) исследований — о «бешеной» Тамаре.
Валя умолкла, слушала внимательно и вдруг сама налила вина.
— Это за неё! — отрывисто сказала она, — и за всех неведомо скитающихся сейчас по страшной России!
Мне показался странным эпитет «страшная», — я ещё не думал так о своей стране, по которой скитался уже много и много пережил приключений, несмотря на свои двадцать четыре с небольшим года, однако я выпил за Тамару с охотой, и тотчас же Валя снова налила стаканы.
— А это — за нас! — тихо сказала она, рассматривая на свет золотой цвет крымского вина, выпила и сама подставила мне губы для поцелуя.
Я не замедлил этим воспользоваться и, схватив её на руки — она сидела на сундуке, покрытом шкурой, а я у её ног около топки печки — стал целовать крепко и долго. Валя сначала отвечала мне, потом как-то стала инертной и только, раскрыв губы, обмякла на моих руках с закрытыми глазами.
Я перестал целовать её, и она не шевельнулась, однако её руки не отпускали моей шеи и глаза оставались закрытыми.
Я уже подумал, что Валя — девушка и что мне — проезжему, перелётной птице, неблагородно пользоваться минутой, после которой — неизбежная разлука, и легонько отстранился от неё.
Вдруг Валя сильно, точно когти, погрузила пальцы в мускулы моей спины и плеча — а они после полугода гребли на лодках, оморочках[77], плотах, хождения с шестом против течения быстрых амурских речек были в полной силе и выступали твёрдыми буграми под тонкой косовороткой. По-прежнему не открывая глаз, она заговорила низким, громким, странно отрывистым голосом:
— Ох, эти мужские мускулы, эта проклятая сила... опять... опять... — и резко, больно прижалась к моим губам своими.
Я мгновенно понял, что она — никакая не девушка, а женщина, но с какой-то особой, необычно сложившейся судьбой. Помню, что мгновенно успел подумать, что судьба моя тоже необычна — почему-то она посылает мне именно таких женщин. Начиная с Лизы, Зина и Люда, затем врачиха из Май-Тюбе — все они были особенными, испытавшими и мучения, и необычное именно в женской своей судьбе — почему-то они попались именно мне, может, потому, что я искал нечто романтическое, может быть, потому, что умел понимать, сочувствовать, искать прекрасное, и вот они, оскорблённые судьбой, приходили ко мне, что-то находя для себя.
Я не имел в виду, конечно, совершенно нормальных Е.П.М...
[На этом в рукописи рассказ обрывается. — О.Е.]
Этот коротенький эпизод ранней весны 1935 года[78] интересен, собственно говоря, лишь как характеристика старых сибирских обычаев, уже и к этому времени почти ело стёршихся от нашествия огромной массы ссыльных, заключённых и просто сорванных с насиженных мест коллективизацией людей.
Мы с А. А. Арсеньевым[79] только что вышли в Могочу[80] из долгого путешествия по тайге, начавшегося ещё летом 1934 года, и поджидали возвращения наших коллекторов из отдельных маршрутов, чтобы собрать и отправить всё снаряжение, коллекции, да и самим возвращаться в Ленинград.
Однако, нас не оставляли в покое, как и в прошлом году, представители треста «Верхамурзолото». Узнав, что в Могоче находятся два классных сибирских геолога, известных и по «золотой» работе, они всячески упрашивали о консультации — то одного, то другого — из маленьких, полузаброшенных приисков, расположенных недалеко от Могочи на восток, к Амазару и дальше.
76
Иркутская чаеразвесочная фабрика была основана в 1932 году. Действие рассказа относится к 1931 году.
77
Оморочка — у нанайцев и удэгейцев лёгкая лодка, нос и корма которой имеют одинаковые очертания, что позволяет не разворачивать лодку на узких реках.
78
8 июня 1934 года И. А. Ефремов выехал из Ленинграда во главе Верхне-Чарского геолого-петрографического отряда Прибайкальской экспедиции. Экспедиция закончилась лишь весной 1935 года.