Не снилось им, гудя «Под пикадором»,Как горек на укус лавровый лист.Тувим на вечерах в глухих местечкахКричал, раздувши ноздри: «Ça ira!»Взрывался зал туземной молодежиНа ветхий звук запрошлого столетья.Энтузиастов – тех из них, кто выжил, —Тувим увидит на балу ГБ.Кольцом замкнулась огненная цепь,Бал у Сенатора[11] вовеки длится.
Весну, не Польшу поджидал весною,[12]Топча былое, Лехонь-Герострат.Однако жизнь его прошла в раздумьяхО слуцких поясах, о кармазинеДа о религии: не о католицизме,Но – просто польской. Для национальнойОбедни он избрал в жрецы Ор-Ота.[13]
А что Слонимский, грустный, благородный?Грядущее он пел, ему вверялсяИ верил: по Уэллсу ли, иначе ль,Но Царство Разума вот-вот наступит.Под Небом Разума кровоточащимОн и под старость внуков одарялНадеждой бородатой: мол, увидят,Как Прометей спускается с Кавказа.
Из камушков цветных слагал именьеДелам публичным чуждый Ивашкевич,Поздней оратор, он же гражданин,Суровой неизбежности покорный.Релятивистом быть, ведь всё проходит,И – стать герольдом доблестей славянских,Чтоб слушать нам мужицкую капеллу, —Есть меланхолия в такой судьбе.
Но одиночество в глуши заморскойНе лучше – разве что для честолюбья.Извечен птичий крестик на снегу.Не ранит время и не исцеляет.В окно к Вежинскому заглянет сойка,Сестрица голубая прикарпатской.Такою-то ценой платить придетсяЗа юность – за вино и за весну.[14]
Такой плеяды не было вовеки.Но в речи их поблескивала порча.Гармония у них пошла от мэтров.В их обработках не было поминуО гомоне сыром простых вещей.
А там бурлило, там бродило глубже,Чем достает отмеренное слово.Тувим жил в ужасе, смолкал, кривилсяС чахоточным румянцем на щеках.И, как позднее честных коммунистов,Он искушал тогдашних воевод.Закашливался. В крике был второй,Замаскированный: что общество людскоеСамо уже есть чудо из чудес,Что мы едим, и говорим, и ходим,А вечный свет для нас уже сияет.
Как те, что в радостной, пригожей девеСкелет узрели, с перстнем на фаланге, —Был Юлиан Тувим. Поэм он жаждал.Но мыслил он – как рифмовал, банально,Истертым ассонансом прикрываяВидения, которых он стыдился.
Кто белою рукою в этом векеУсеивает строчками бумагу,Тот слышит плач и стук несчастных духов,Закрытых в ящике, в стене, в кувшинеИ тщащихся дать знать, что их рукойЛюбой предмет из хаоса был добыт,Часы тоски, отчаянья, мукиВ нем поселились и уж не исчезнут.Тогда пугается перо держащий,Неясное питает отвращенье,Былую ищет обрести невинность,Но ни к чему рецепты и заклятья.Вот отчего младое поколеньеУмеренно любило тех поэтов,Им почести воздав, но не без гнева.Оно с тех пор программно заикалось:Заика-де высказывает смысл.Не в милости у них был и Броневский,Хоть что-то – необузданно, подпольно —Слагал в стихи для пролетариата.Однако дубликат Весны Народов —В конце концов такое же бельканто.
А им мерещился Уитмен новый.В толпе извозчиков и лесорубовОн превращал бы повседневность в солнце.Вибрируя в рубанках и долотах,На всю-то он вселенную сиял бы.
Авангардистов было очень много.Достоин восхищенья только Пшибось.В труху распались нации и страны,А Пшибось тем же Пшибосем остался.Ему безумье сердца не изъело.По-человечески его легко понять.В чем его тайна? В Англии ШекспираУже возник такой помпезный стиль,Что признавал метафоры и только.В душе был Пшибось рационалистом.В эмоциях не выходил за рамкиРазумной социальной единицы.Равно ему чужды печаль и юмор.Хотел он раскрутить статичный образ.
Авангардисты, в общем, заблуждались,По краковскому старому обрядуПриписывая слову ту серьезность,Что не снесет оно, не став смешным.Но, челюсти сжимая, замечали,Что говорят они натужным басомИ что мечта их о народной силе —Уловка устрашенного искусства.
А глубже – то была пора раскола.«Бог и Отчизна» больше не пленяли.Сильней, чем встарь филистера богема,Поэт улана ненавидел, флагиОсмеивал и презирал мундиры,Плевал, когда со стэками юнцыВизжа гнались за купчиком в ермолке.
Финал заранее был уготованНе за нехваткой пушек или танков.Авангардисты, рационалисты,А все поэты в Польше – как барометр.Соборная распалась, скажем, ценность,И вера общая людей не единила.
вернутьсяСмотри, как подъезжает к даме. Вчера пытал – сегодня в пляс. Обшаривает всех глазами, Шакалом рыщет среди нас. ……………… Вчера, как зверь, когтил добычу, Пытал и лил невинных кровь. Сегодня, ласково мурлыча, Играет с дамами в любовь. ………………. Какой здесь блеск, все тешит взоры! ………………. Ах, негодяи, живодеры! Чтоб разразило громом вас! Пер. В.Левика. Цит. по тому же изд.
11
Бал у Сенатора – сцена из III части «Дзядов» Мицкевича:
Речь идет о следствии, которое вел в Вильне сенатор Новосильцов по делу молодежного тайного общества филаретов. Арестованный по этому делу, Мицкевич был выслан во внутренние губернии России (его приговор был одним из самых мягких).
вернуться
12
«И пусть весной весну – не Польшу встречу», – писал Ян Лехонь (Лешек Серафинович) вскоре после восстановления независимой Польши. Это было время, когда в кафе «Под Пикадором» (одним из его основателей был Лехонь) начала складываться поэтическая группа «Скамандр» – о ней Милош далее говорит: «Такой плеяды не было вовеки». Кроме Лехоня, в «Скамандр» входили Юлиан Тувим, Казимеж Вежинский (скончавшийся, как и Лехонь, в эмиграции), Антоний Слонимский и Ярослав Ивашкевич – обо всех см. далее текст «Трактата». Нижеупомянутые «слуцкие пояса» и «кармазин» – приметы «старопольскости».
вернуться
13
Ор-От (Артур Оппман) – польский поэт старшего по сравнению со «скамандритами» поколения (1867—1931), певец Варшавы, патриотизма и борьбы за независимость, участник польско-советской войны 1920.