Те юноши растерянно касалисьСтола и стула утром, словно в ливеньНетронутый находишь одуванчик.Для них дробились в радугу предметы,Размытые, как в отошедшем прошлом.Возможность славы, мудрости, покояОни своей молитвой отвергали.Все их стихи – о мужестве молебен:«Когда мы будем изгнаны из жизни,Наш дом златой, в постель из малахитаТы на ночь нас – на вечную – прими».И ни один герой у древних грековНе шел на битву так лишен надежды,Воображая свой бесцветный череп,Откинутый ботинком равнодушным.
Поляком или немцем был Коперник?[21]У памятника пал с венком Боярский.Должна быть жертва чистой и бесцельной.Тшебинский, этот новый польский Ницше,Шел на расстрел со ртом, залитым гипсом,Запомнил стену, медленные тучи,Секунду глядя черными глазами.Бачинский пал ничком, лицом к винтовке.Восстание спугнуло голубей.Строинский, Гайцы были взнесеныВ багрянец неба на щите разрыва. С гусиных перьев капелькой чернильнойСвет дня еще под липой не скатился.Все тот же в книгах царствовал порядок,Уверенный, что зримая красаЕсть зеркальце для красоты творенья.
В полях живые от себя самихБежали, зная, что столетье минет,Пока вернутся. Впереди зыбучийПесок, где превращаются деревьяВ ничто, в анти-деревья, где границНет между формами, где напрочь рухнулТот дом златой, то слово б ы т и е,И – с т а н о в л е н ь е с этих пор у власти.
Им шею гнула прожитая трусость:Никто не рвался погибать бесцельно,Но, гибели боясь, утратил цель.А он, предсказанный и долгожданный,Дымил над ними тысячей кадильниц.К нему ползли они по хлябям на поклон.
«О Царь веков, Круговорот безмерный,Ты наполняешь гроты океанаБеззвучным шумом, ты живешь в кровиАкулами сжираемой акулы,Ты слышен в посвисте летучей рыбы,В железном грохоте и гуле скал,Когда вздымаются архипелаги.
Прибой грохочет, унося пожитки,Жемчужины суть кости, с коих сольСняла парчу и царские короны.О Безначальный, о переходящийИз формы в форму, о поток, о искра,О антитезис, зреющий во чревеУ тезиса. Вот стали мы как боги,В тебе поняв, что мы не существуем.
Ты, в ком с причиной следствие сошлось,Ты вывел нас из глубины, как волны,В единый миг безбрежной перемены,Открыл нам боль двадцатого столетья,Чтоб мы взойти могли на высоту,Туда, где держишь ты штурвал вселенной.Помилуй нас. Грехи наши огромны.Мы забывали твой закон. НевеждамПрости и яко верных нас прими».
Так присягали, но упорно втайнеНадеялись, что время – арендаторНе на века. В один прекрасный деньДано им будет на побег цветущийГлядеть одну безмерную минуту,Закрыть клепсидру, убаюкать волныИ маятника слушать замиранье.
Когда обмотают мне шею веревкой,Когда мне дыханье отнимут веревкой,Качнусь я по кругу, и кем же я буду?
Когда меня в ребра уколют фенолом,Когда я шагнуть не смогу под уколом,Какую ж я мудрость пророков добуду?
Когда разорвут наши руки навеки,Когда разорвут наши зори навеки,Никто их на небе не свяжет обратно.
А я, кроме сердца, что вот-вот умолкнет,А я, кроме слова, что вот-вот умолкнет,Не знаю ни дома, ни сына, ни брата.Поэт облакам угрожал в нашем гетто,Бросал я монетки в ладони поэта,Чтоб песня до смерти осталась со мною.
На камерной стенке долбил я ночамиТо слово любви, чтоб до века скончаньяОно вокруг солнца кружило с тюрьмою.
В жестянку, в жестянку в такт песенке бил я,И нет меня, нету, а там еще был я,Где наша дорога свернула к застенку.
И в день покаяния, в день ли прощенья,Быть может, откроют, отроют в защельиМой след, мой дневник, замурованный в стенку.
Земля истребленья, погибели, злобы,Она не очистится силою слова,Не уродить ей такого поэта.
вернутьсяВ 1943 Третий Рейх торжественно праздновал 400-летие со дня рождения «великого немецкого ученого» Николая Коперника. В знак протеста молодые поэты из группы «Искусство и нация» решили возложить венок к памятнику Коперника. Памятник охранялся – именно во избежание манифестаций польского патриотизма. Венок возложил Вацлав Боярский, Здислав Строинский делал фотографии, Тадеуш Гайцы с пистолетом прикрывал операцию. Уходя от погони, Боярский наткнулся на патруль и был смертельно ранен – он умер в тюремной больнице. Арестованный Строинский успел уничтожить пленку, а затем и доказать, что он, провинциал, в Варшаве оказался случайно и ни к чему отношения не имеет. Освобожденный через несколько месяцев после ареста, он погиб в 1944 во время Варшавского восстания в один день с Гайцы. Анджей Тшебинский, поэт, прозаик и драматург, был в первую очередь теоретиком этой группы, патриотизм которой доходил до велико-польского шовинизма и имперской идеологии и приводил к проповеди утилитарного искусства. В 1944 Тшебинский попал в облаву и был расстрелян в развалинах варшавского гетто. Чтобы расстреливаемые не могли кричать, им заливали рты гипсом.
Кшиштоф Камиль Бачинский (не примыкавший к группе «Искусство и нация», но так же, как и вышеназванные поэты, боец Армии Крайовой) был, несомненно, самым многообещавшим поэтом этого поколения. После смерти его сравнивали с Юлиушем Словацким. Все эти поэты погибли в возрасте 22—23 лет. Милош во время оккупации хорошо знал всю эту молодежь, составлявшую, как и он, часть подпольной культурной жизни Варшавы. (Многие страницы дневника Тшебинского посвящены полемике с Милошем: идейное несогласие борется с восхищением.) В 1958 Милош написал стихотворение «Баллада». Вот строки из него:
Под землею Гайцы, под землею,Уж навеки двадцатидвухлетний.И без глаз он, и без рук, без сердца,Ни зимы не знает и ни лета.…………………………Под землею Гайцы – не узнает.Что Варшава битву проиграла.Баррикаду, на которой умер,Разобрали треснутые руки.– Говорят, сынок, стыдиться надо,Не за правое, мол, дело бился.Мне ли знать, пускай Господь рассудит…(Теперь я перевела стихотворение целиком. См. с. 114 наст. изд. – НГ-2011.)