Он встаёт.
— В два часа пополудни быть у командующего подводными силами.
Ровно в два часа дня я вхожу к адмиралу. Он сидит за письменным столом.
— Капитан-лейтенант Прин для доклада прибыл!
Он не ответил, как будто бы пропустил мой доклад мимо ушей. Только смотрит на меня пристально. Затем спрашивает:
— Да или нет?
— Да, господин адмирал.
Тень улыбки. Потом он спрашивает, уже серьёзно и проникновенно:
— Всё ли вы обдумали, Прин? Подумали ли вы о судьбе Эмсманна и Хеннинга?
— Так точно, — отвечаю я.
— Тогда снаряжайте свою лодку. Срок выхода будет объявлен.
Он встаёт, обходит вокруг письменного стола и пожимает мне руку.
Он молчит, но крепкое рукопожатие красноречивее любых слов…
Мы выходим в десять утра восьмого октября. Это снова воскресенье, ясный, прекрасный день поздней осени.
Нас провожают фон Фридебург и адъютант командующего подводными силами. Некоторое время мы стоим на причальной стенке и смотрим на лодку, стоящую на приколе. На борт поднимается экипаж.
Мы ходим вдоль причальной стенки туда и обратно. Обмениваемся парой ничего не значащих фраз. Только при расставании фон Фридебург говорит:
— Итак, Принхен, если всё пойдёт, как надо, то многие тысячи тонн тебе обеспечены! Ни пуха, ни пера!
В приветствии я выбрасываю вперёд-вверх правую руку. Они отвечают…
Затем я спускаюсь по сходне на лодку. Убираются швартовы, всё сильнее гремит выхлоп дизелей, отдаваясь дрожью в корпусе корабля.
Мы медленно выходим наружу, в серо-зелёное море. Курс норд-норд-вест. На Скапа-Флоу…
Оба берега тонут в нежной, серой дымке, постепенно пропадая из вида. И затем остаются лишь только небо и море, зелёное, по-осеннему холодное море, да усталое солнце, простирающее свои блёклые лучи, над морским простором.
Никто на борту не знает цели нашего похода, только я.
Вот мы обнаруживаем дрифтер[29] и ныряем… Потом на горизонте появляются дымовые облака одиночных судов и конвоев, но мы не преследуем их…
Команда посматривает на меня вопросительно и испытующе, но никто ничего не говорит, и я тоже должен молчать. Это тяжело — молчать перед товарищами по оружию.
Погода, такая прекрасная в первые дни, портится всё больше и больше. Мы идём маршрутом, пролегающим вдоль жёлоба с большими глубинами моря. Ветер усиливается до штормового, и верхняя вахта облачается в штормовки.
На широте мыса Данкансби[30] барометр падает до девятисот семидесяти восьми миллибар.
Шквалистый ветер достигает силы восемь баллов, а на порывах и ещё больше. Одна за другой поднимаются тёмные громады волновой зыби, усеянные крутыми ветровыми волнами с пенящимися кронами, которые тускло светятся в непроглядной тьме ночи.
Мы стоим на мостике, сверля взглядами темноту. Не видно ни зги. Ни звёзд, так как небо затянуто тяжёлыми тучами, из которых беспрерывно сыпет мелкий дождь, ни огней, потому что их в одно мгновение погасила война. Нас окружает непроглядная темень, сквозь которую пробивается лишь тусклый свет пенистых волн.
Впереди по левому борту над волнами появляется смутная тень, которая скорее угадывается, чем видна: берег. Эндрасс наклоняется ко мне:
— Мы что, собственно, собираемся посетить Оркнеи, господин капитан-лейтенант?
Настало время, когда я имею право сообщить о цели нашего похода.
— Держитесь крепко, Эндрасс, — говорю я, — мы идем в Скапа-Флоу.
Мне не видно выражения его лица. Но спустя минуту я слышу сквозь шум ветра его голос, совершенно спокойный и твёрдый:
— Ясно, господин капитан-лейтенант, я уже догадался об этом.
«Эндрасс, дружище, — подумал я, — в этот час ты не мог бы мне сказать ничего лучшего!»
Но я говорю ему только:
— Теперь нужно отойти от побережья и лечь на грунт. Потом соберите экипаж в носовом торпедном…
Мы отходим. Силуэт побережья постепенно исчезает. Мы снова совершенно одни между тёмным небом и тёмным морем. Спустя полчаса мы задраиваем рубочный люк и принимаем воду в балластные цистерны. Лодка погружается, и сразу всё вокруг стихает… Ни шума ветра, ни рёва дизелей. Мы опускаемся в молчаливую глубину.
Несколько коротких команд на горизонтальные рули; высокий, поющий звук электромоторов, и затем слабый, едва ощутимый толчок: мы на грунте. Это происходит в четыре часа утра тринадцатого октября…
Я иду в носовое торпедное. Весь экипаж, кроме вахты, уже собран. Люди стоят вдоль переборок и бортов, сидят, сгорбившись, на койках. В ярком свете ламп их лица кажутся известковыми. Только глазницы выглядят тёмными провалами.