– Шайсе! – проникновенно сказал я. Прочие человеческие слова временно вылетели из моей непутевой головы: я был потрясен.
– Нравится, да? – улыбнулся кто-то рядом со мной. Кажется, это был фон Рихтхоффен, герр Красный барон – если моя память на лица хоть чего-то стоит.
– Еще бы! А вы уже испытывали это чудо? Летать-то оно умеет?
– Мы как раз собираемся бросить жребий. Всем хочется сесть за штурвал!
– Мне уже тоже хочется. Но я предпочитаю уступить эту честь профессионалам. Пойду еще погуляю. Удачного вам испытания, ребята!
Я обернулся к Джинну и спросил его, повинуясь какому-то внезапному порыву:
– Ты не мог бы перенести меня туда, где вообще никого нет? Ни моей армии, ни наших противников, ни мертвых, ни живых, ни людей, ни богов – вообще никого. Думаю, на этой земле теперь найдется немало безлюдных мест. Безлюдных и «безбожных» – последнее особенно важно.
– Таких мест немало, – подтвердил Джинн. – Но почему ты хочешь остаться в полном одиночестве? Это опасно, Владыка.
– Опасно? Для меня? Не говори ерунду! Подозреваю, что я – единственное существо, которому не грозят вообще никакие опасности. Выполни мою просьбу, ладно? Я устал, дружище. На меня все время кто-то смотрит, даже когда я сплю, и с этим ничего нельзя поделать. Никогда не думал, что человеческий взгляд осязаем, но в последнее время я это чувствую. Яуже начал сутулиться: оказывается, взгляды могут быть чертовски тяжелыми!
– Я сделаю так, как ты хочешь, ибо обязан выполнять все твои желания, Владыка, – неохотно согласился Джинн. – Но может быть, ты позволишь мне сопровождать тебя? Мой взгляд ничего не весит, можешь мне поверить. К тому же я могу стать невидимым и не издавать никаких звуков. Мое присутствие будет необременительным, обещаю.
– Ладно, – улыбнулся я. – Если так, пошли.
Мне не пришлось повторять приглашение: поток теплого воздуха тут же подхватил меня и почти растворил. Я испытал сладковатую дурноту головокружения, но через несколько секунд все закончилось: мои ноги снова стояли на твердой земле.
Здесь было очень темно, и я было удивился: там, в пустыне, недавно миновал полдень, неужели Джинну взбрело в голову отволочь меня в другое полушарие? Но потом вспомнил, что на всей земле воцарилась вечная ночь, и только мой путь почему-то по-прежнему освещается солнцем, что, к слову, плохо увязывается с моим новым, зловещим имиджем.
Я огляделся и понял, что нахожусь в лесу. Об этом свидетельствовали мощные стволы окруживших меня деревьев, бархатно-черные в темноте, и головокружительный аромат хвои. Здесь было удивительно тихо, даже ветер не пересчитывал листья на ветвях. Джинн, судя по всему, находился где-то рядом, но честно держал слово и ничем не выдавал свое присутствие. Я уселся на толстый слой мха и опавшей хвои и вопросительно улыбнулся сам себе. Вот ты и остался один, душа моя, – что теперь?
Я не мог сформулировать ответ на этот вопрос, но он был мне известен и понятен, что-то вроде: «просто немного побуду старым добрым Максом, а не каким-то там „Владыкой», и все».
Ага, размечтался!
Мало того, что я так и не обнаружил этого самого «старого доброго Макса» ни в одном из закоулков своей идиотской души. Два часа блаженного одиночества только ухудшили дело. Я окончательно перестал узнавать себя, любимого и знакомого, в этом странном типе, который был способен неподвижно сидеть на земле, не беспокоясь ни о чем и даже не давая себе труда подумать о собственном будущем. Никакого будущего больше не было, да и прошлое у меня не очень-то было, если разобраться. Даже мое драгоценное «здесь и сейчас» казалось хрупким и нежным, как весенняя льдинка, к нему не следовало прикасаться, чтобы оно не растаяло.
Я и не прикасался. Просто сидел на земле и с наслаждением вдыхал упоительно сладкий воздух – вот уж не предполагал, что способен свести свою бурную деятельность исключительно к вдохам и выдохам и не заскучать через пятнадцать секунд.
Разумеется, рано или поздно это должно было закончиться, поскольку в соответствии со сценарием вечное блаженство мне пока не светило. Правда, я наивно полагал, что прекращу свою незапланированную медитацию добровольно и совершенно самостоятельно. Но вышло иначе.
В какой-то момент я услышал, что где-то рядом играет музыка. Через несколько секунд я узнал мелодию и негромкий бесполый голос, который пел что-то простое и обворожительное на полузнакомом языке. Мои губы невольно расползлись в улыбку. Черт, еще немного, и я вполне мог бы пустить самую настоящую слезу, мокрую и соленую.
Дальше я почему-то никогда не мог разобрать, хотя пытался не раз. Когда-то давным-давно эти бесхитростные строчки нежно выворачивали меня наизнанку.
Однажды, несколько лет и целую вечность назад, моя старинная подружка подарила мне кассету, на которую записала кучу каких-то неизвестных мне песенок. Она любила дарить друзьям этакие музыкальные винегреты, дикую смесь банальных хитов и никому не известных вещиц, которые обычно были чудо как хороши, хотя я никак не мог постичь логику, которой она руководствовалась при составлении этих сборников.
Я смутно подозревал, что это был ее личный способ получить власть над людьми, которые ей дороги: заставить нас слушать выбранные ею мелодии в установленном ею порядке даже тогда, когда ее не было рядом. И мы, как правило, действительно слушали, поскольку ее выбор почти всегда был безупречен. Девочка как-то умудрялась угадывать вкусы и желания каждого, кому предстояло получить ее подарок.
Так вот, одна из выбранных ею для меня песенок[7] оказалась тем самым единственным и неповторимым набором звуков, который почему-то был способен вытрясти из меня душу, а потом вернуть ее на место, чистенькую и посвежевшую, как старое пальто, побывавшее в американской химчистке. У меня довольно богатый словарный запас, но внятно объяснить, что именно делала со мной эта простенькая песенка, я никогда не смогу. Наверное, ни в одном из человеческих языков нет подходящих слов.
Несколько недель я не вынимал кассету из плеера, почти не вслушиваясь в остальные песенки, которые тоже были вполне хороши: 57 минут я существовал в режиме ожидания, потом следовали три минуты абсолютного кайфа: ровно столько звучала МОЯ песенка, и все начиналось сначала.
Но потом все внезапно закончилось, я был изгнан из неожиданно обретенного рая, магическая мелодия вдруг перестала меня трогать, словно она была апельсином, из которого я выцедил весь сок. Остались только пересохшие ошметки истерзанной мякоти и сморщенная оранжевая кожура. Моя нетерпеливая жадность все испортила, и какое-то время я чувствовал себя по-настоящему несчастным – как ни смешно это звучит. Именно тогда я понял, что частые прикосновения способны угробить любую страсть. Впрочем, мне так и не пришлось применить это полезное знание на практике. С тех пор в моей жизни не было ничего такого, что мне действительно захотелось бы сохранить навсегда.
Но сейчас мое сердце вздрогнуло так сладко, словно я слышал свою чудесную песенку в самый первый раз. Можно было подумать, что я все-таки оказался в раю и сладкоголосый ангел встречает меня на пороге.
Пару минут я наслаждался простым, но совершенно сокрушительным чудом, которое почему-то вдруг решило со мной случиться. Потом ухмыльнулся от удовольствия и наконец огляделся по сторонам. Только тогда я понял, что уже давно не один, и мое сердце внезапно сжалось от ужасающего предчувствия. Оно уже знало, что незнакомцы, чьи причудливые силуэты я едва мог различить в темноте, пришли сюда за моей жизнью и у них хватит могущества и упорства получить то, что они хотят.
– Не надо, – растерянно сказал я.
Сам не знаю, кого я надеялся уговорить.
– Надо, – возразил мне чей-то свистящий шепот. – Ты лишил нас хорошей добычи, но это не беда. Ты сам – наилучшая добыча! У тебя много жизней, есть что взять. Именно то, что мы ищем.
7
Много лет спустя мне удалось выяснить, что песенка называется «Time is like a Promise» и исполняется группой Tir Na Nog. (Примеч. авт.)