– Никита, любовь моя! – кривляюсь в экран и говорю ее наигранным писклявым голосом.
О! Это отдельный вид актерского мастерства. Мне стоит взять у нее пару уроков, перед тем как поступать после школы в театральный.
Дома Карина – фурия. Слово не скажи, она четвертует парой матов и низким, почти мужским тембром голоса. Но стоит ей оказаться рядом с Никитой – голос превращается в соловьиную трель: сю-сю-сю! Тошнит от этой ми-ми-мишности.
– Ладно, забирай своего мачо! – хихикаю и отдаю телефон. – Надоели твои розовые сопли.
Я подхожу к старому музыкальному центру, который стоит у окна, и, выбрав заезженный диск Линды, врубаю на всю катушку:
«Я Верона, я Верона, на-на-на-на!» – перекрикиваю певицу.
На лице сестры появляется улыбка:
– Веро́на-ворона! – она смеется от моих паралитических подергиваний под музыку.
– Давай, вставай! – тяну ее за руку. – Надо встряхнуться! Пойдешь сегодня с нами на концерт?! По-любому Никитос там появится. Нарядись, накрасься и покажи этому дураку, что такой красотки, как ты, он больше не встретит!
Соседка снизу стучит по батарее.
– О-о-у! – я нажимаю на паузу. – Я забыла про тетю Любэ́.
Скривившись, прикусываю большой палец и виновато смотрю на сестру. Я же обещала сегодня заскочить, взять деньги и съездить в дешевую аптеку на конечную остановку. Тетя Люба частенько страдает мигренью, а тут я со своей громкой музыкой. Как-то даже стыдно.
– А разве твоя детская влюбленность не приехала? Пусть сам по аптекам и бегает, – цыкает Карина.
Моя детская влюбленность – это она про соседа снизу, сына тети Любы. Он после школы уехал в Москву, к своей старшей сестре, учиться. Не видела его несколько лет, и еще не видеть бы столько же.
– Не знаю, Любэ́ мне ничего про него не говорила. Думаешь, он вернулся?
Я падаю на пол и ухом прижимаюсь к деревянным крашеным доскам – голоса́ не разобрать, булькают эхом. Сестра смеется с меня. Ну, хоть развеселила.
– И часто ты так подслушиваешь? – она встает с дивана и опускается рядом. – Ничего не слышно.
– Тише! – шепчу ей и, недовольно глянув, прислушиваюсь. – Ушли в другую комнату.
– Кто? – она тоже шепчет, округлив глаза.
– Голоса.
Ехидно улыбаюсь. В моей голове возникает коварный план – проверить, вспомнит ли он меня через столько лет?
Знаю, что я нравлюсь многим парням нашего поселка: одногодкам и постарше, таким как сосед. И это заводит! Люблю проверять теорию своей невероятности и ловить восхищенные взгляды, но мало кто из парней решается ко мне подкатить. Как говорит моя сестра: это потому, что у меня всегда такое лицо, что ко мне на обычном осле не подъедешь.
Просто я знаю себе цену.
Ладно! Начинаем эксперимент.
Я поднимаюсь и открываю шкаф: достаю кроп-топ с пуш-ап эффектом, снимаю с вешалки белую, почти прозрачную рубашку. Обтягивающие джинсы уже на мне. Стягиваю с себя домашнюю футболку и вешаю на спинку кресла, надеваю топ, сверху рубашку.
Моя грудь и так высока и упруга, но пуш-ап эффект… дай Бог здоровья тому, кто его придумал!
Сестра сидит на полу, облокотившись о диван, и смотрит снизу вверх, улыбается:
– Ты точно ведьма. Столько булок ешь, а на животе ни жиринки. – Карина фыркает и снова хватает свой телефон, разговаривая со мной между делом. – А если он все-таки приехал? Что скажешь?
– Сделаю вид, что я к Любэ́! Пришла помочь, как обычно.
Смотрюсь в зеркало шкафа-купе.
Так. Не хватает глянца. Я нахожу в сумочке бледно-розовый блеск и касаюсь кисточкой губ, а после, поправив пальцем, им же наношу мазки на скулы. Сгибаюсь пополам и, взъерошив волосы, выпрямляюсь, после чего радуюсь объему волос. Готово!
– В таком виде ты пойдешь в магазин? – усмехается сестра. – На улице минус семь. Ау, ворона!
Она крутит пальцем у виска и снова залипает в телефон.
– Нет, конечно. Если что, я вернусь и оденусь во что-нибудь теплое.
Еще раз гляжусь в зеркало и растягиваю улыбку до ушей:
– Buongiorno! Sono Veronica. Molto piacere![2]
Поражаясь моей уверенности в себе, Карина на мгновение закатывает глаза.
– Все, я пошла! – выхожу из комнаты. – Каблуки или кроссы? – кричу сестре из коридора.
– Валенки! – слышу ее усмешку в ответ.
Я спускаюсь на каблуках по неотесанным бетонным ступенькам со второго на первый этаж. Лишь бы не навернуться. Сколько раз я падала с этой лестницы. Мои шрамы на ногах свидетели тех кульбитов.
Сосед, кстати, тоже.
Первый раз в четвертый класс.
Не дошла.
Сползла со ступенек, распорола гвоздем бедро, осыпав Ромку лепестками гладиолусов и своим диким воплем. Он ждал меня, чтобы вместе идти в школу. А пришлось дуть мне на рану, пока тетя Любэ́ заливала ее зеленкой.