Он отступил на шаг и вздохнул.
– Тоже ненавижу.
Он молниеносным, полным ярости движением сорвал с себя ленту и украшения. Звезды и кресты посыпались на пол, будто детские игрушки. Военный мундир полетел в кресло и съежился там, будто ненужная кукла. Несколько щелчков – и пояс с мечом последовал за мундиром. Шаг за шагом он срывал с себя всю эту роскошь и блеск, пока не остался перед ней в брюках и рубашке. Длинные изящные пальцы потянули шейный платок и распустили узел. Пол был усеян знаками отличия.
– Встань, – приказал он. – Не могу видеть тебя во всем этом – перья, жемчуг – омерзительная раковина, способная привлечь разве что Карла. Я не хочу, чтобы это с тобой случилось. – Он взял ее за руки и поднял, горячие слезы застилали ей глаза. – Раздвинь пальцы!
Она послушалась, и он начал стаскивать с нее кольца: кольца Софии, бриллианты и сапфиры, в том числе и то, которое эрцгерцог подарил принцессе на помолвку. Он отстегнул усыпанную бриллиантами звезду, удерживающую на ее груди голубой королевский пояс. И отбросил все это в сторону – драгоценности ценой в целое состояние звякнули о стол, кольца со звоном опустились в пустой бокал из-под вина, ударились о тиару. Квест залезла под софу.
– Повернись, – бросил он.
С тем же фатальным упорством он расстегнул ее бриллиантовое ожерелье и начал расшнуровывать бальное платье. Она позволила ему сделать это, сгорая в безумном огне. Его пальцы спускались все ниже и ниже по спине. Прикосновение обжигало кожу даже через корсет и белье. В конце концов лебяжий пух и жемчуга упали на пол, окутав ее ноги облаком белых перьев. Он ловко выудил из ее волос шпильки, распустил их и принялся с лихорадочной сосредоточенностью заплетать их в косу.
– Так-то лучше, – сказал он наконец. – Теперь ты больше похожа на Пенни Линдси. Я хочу запомнить тебя такой.
Она знала, что щеки ее полыхают огнем, но рассмеялась. Где-то в далекой комнате над ней хохотал Дионис, призывающий к вакханалии, которая казалась просто веселой и буйной забавой.
– Ты хочешь запомнить меня в рубашке?
– В рубашке, – кивнул он. – Как ты сердишься на меня и смеешься надо мной. Я буду помнить тебя такой до самой смерти.
Ее смех смолк, как вздох на ветру, поглощенный волной неземной печали. Слезы снова защипали глаза, девушка вздрогнула.
– О, Николас, мы оба так одиноки, ты и я.
– Мы все одиноки, так было и будет всегда, – сказал он. – Я никогда не ждал от жизни ничего иного.
Его губы тепло и нежно коснулись ее шеи. Его рот, его лежащие на ее плечах руки, кончики его пальцев, касавшиеся обнаженной кожи, источали жар и напряжение. Пенни задрожала, будто от холода, но кровь ее горела огнем. Лебяжий пух путался в подоле ее нижней юбки. «Мы все одиноки»? Ей не вынести этой правды! Резные грифоны смотрели на нее с угловых столбиков, позолоченные короны улыбались на огромной кровати маркиза. Где-то в Европе у Николаса есть кровать куда роскошнее этой, кровать эрцгерцога, человека высшего ранга, место которого он так надеялся заполучить. Его спальня. Его одинокая кровать.
Она манила к себе, словно сирена.
«Не думаю, что он кому-то нравится. У него слишком много врожденной силы, он – человек, разрываемый между двумя культурами, который никак не может найти своего места. Яркие, одаренные личности редко бывают мягкими и добродушными».
Она повернулась, путаясь в облаке пуха, обхватила его за талию и положила голову ему на плечо. Голова легла так, словно природа специально создала подушечку для всех ее бед и тревог. Спина под ее трепетными ладонями была гибкой, податливой и в то же время твердой и сильной. Он просто великолепен! Желание загорелось в ее чреслах, наполнив рот вкусом меда. Груди прижались к груди, сгорая от жажды его прикосновений.
Он судорожно вздохнул, застыв в ее объятиях. Она прижалась к нему еще сильнее, пробежав ладонями по спине. Его мужское достоинство уперлось ей в живот – требовательный, настойчивый ответ мужчины. Она провела ладонью по выпуклости на брюках, голова закружилась. Они простояли так целое мгновение, словно привязанные друг к другу. Он – эрцгерцог, принц, верховный владыка нации. Но она держала в руках всего лишь мужчину, восхитительного и измученного страстью.
Он взял ее за плечи, отстранил от себя и снова усадил на софу.
– Пенни, – прошептал он. – Это все вино, всего лишь вино. Я виноват.
Она закрыла лицо руками.
– Ты не хочешь меня?
Он отошел от нее, пнув по пути свои наряды.
– Господи! И ты еще спрашиваешь! Хочу ли я тебя? Когда ты сидишь здесь в своей рубашке, словно Лорелея?[3] Да я с ума по тебе схожу!
Сверкнули перья. Пенни трясущимися руками потянулась к своему платью.
– Я тоже хочу тебя, – прошептала она. – Но это все вино, как ты говоришь. Мужчинам и женщинам не стоит раздеваться в одной спальне, так ведь?
Он сорвал с кровати покрывало.
– Только не в случае, когда мужчина испытывает то, что испытываю я.
– Но ты не мужчина. Ты – эрцгерцог. – Жемчуг и перья хрустнули в ее пальцах. Она дотронулась до него! Ощутила под своей ладонью нарастающую мужскую силу. И по-глупому загорелась желанием. Желанием испытать великолепие принца? Или ранимость мужчины?
Он вернулся к ней и накинул ей на плечи покрывало, подоткнув его под колени и спину.
– Пенни, любимая, я хочу тебя. Хочу так сильно, что боюсь взорваться от страсти. Но ты немного пьяна и расстроена. Ты не в состоянии мыслить здраво.
Она опустила глаза и прикусила губу.
– Как ты живешь, контролируя каждый свой шаг? Это же должно пожирать тебя заживо. Что случится, когда уздечка порвется?
Квест выбралась из-под софы, тихо поскуливая. Николас коснулся ее головы и провел рукой по серебристой шкуре. Волкодав прижался к его ногам, глаза полуприкрыты.
– Я умею контролировать свои поступки. К несчастью, я не в состоянии контролировать свои чувства…
– Значит, ледяной принц признает, что у него есть чувства? – горько усмехнулась она. – А потом восхваляет себя за то, что отказался от них!
Он стал беспокойно расхаживать по комнате. Широкий шаг впечатывался в ковер. Квест бежала следом за ним, заглядывая ему в лицо.
– Разве ты не этого от меня хотела? Чтобы я поддался глупым сантиментам? Там, в оранжерее? И в Клампер-Коттедже? Ты хотела, чтобы я признался в наличии человеческих чувств, человеческих слабостей. Господи ты Боже мой! Неужели ты и впрямь считаешь меня настолько бесчувственным?
– Мне кажется, ты гордишься тем, что ты – не простой смертный, часовой механизм, а не человек. Ты жаждешь отдавать приказы, хочешь быть безупречным, но это всего лишь щит из колючек, как у ежика…
– Чтобы защитить от лис свой мягкий животик? Я слишком хорошо знаю мощь человеческих эмоций. Кто мы, по-твоему, такие, цыганские принцы? Кто, по-твоему, Карл? Мы на всю Европу прославились: принцы, движимые своим аппетитом, презревшие светские приличия, при помощи силы и богатства добивающиеся всего, что ни пожелают. Я ни за что не стану таким, как они. Не стану, Пенни! И не пытайся искусить меня!
– А как насчет моего искушения? – спросила она. – Или ты только о себе думаешь?
Он так резко повернулся, что Квест присела.
– Пенни, любимая… о Боже! Да я только о тебе и думаю!
– Почему?
– Из-за того, что случилось после твоего рассказа о дяде Горацио.
Она поплотнее закуталась в покрывало.
– Когда мы смеялись и ты прогнал меня? О чем ты?
– Я давно хотел тебя, еще до этого, жаждал всем своим существом. И часовой механизм тут ни при чем. Поэтому я и поцеловал тебя. И начал мечтать о тебе. Теперь я каждую ночь лежу без сна и представляю тебя там. – Он махнул рукой в сторону кровати маркиза. – На этом матраце. Каждую ночь. Я сгораю по тебе. И ничто не в силах погасить этого пламени и утолить этот голод. Ты шокирована?
Господи, да она тоже видит его во сне и мечтает о нем! Пенни сглотнула. «Будь осторожна в своих желаниях, – не раз повторяла ей мать. – Удостоверься, что ты действительно чего-то хочешь, прежде чем просить». Его ждут принцесса и нация. Еще один день, и в его жизни не останется для нее места.
3
Лорелея – по преданию – прекрасная белокурая девушка, сидевшая на скале (что на Рейне, неподалеку от Кобленца) и своим сладким пением заманивавшая рыбацкие и прочие лодки прямо на камни, где лодочники погибали.