Завтра, на рассвете… Поездка. Эва Марвиль, которая ни о чем не догадывается. В этот час она будет спать в своей постели. Она не будет знать, что завтра я сяду в поезд и каждый пройденный километр будет приближать меня к ней. Она будет спокойно спать. Что ж, спите, мадам. Спите крепко и ни о чем не тревожьтесь…
Арабелла только и спросила:
– Хотите, я возьму с собой в поезд что-нибудь из еды? Что-нибудь для Джорджии?
Я только что сообщила ей о нашем отъезде в Биарриц. На несколько дней. Чтобы развеяться. Она не стала задавать ненужных вопросов. Даже глазом не моргнула. Просто улыбнулась мне. Прекрасно. Но нет, вопрос все же был задан: «Эндрю знает?» Я пробормотала, что нет, я его еще не предупредила. Многозначительная пауза.
Мне так хотелось рассказать ей, как стало трудно общаться с ее сыном, сказать, что мы живем сейчас словно на двух разных планетах, что почти не разговариваем друг с другом, разве только чтобы обменяться колкостями, что перестали обниматься, что не занимались любовью с того самого вечера, когда я не смогла ответить на его ласки, когда долго плакала в ванной. Да, мне хотелось выложить все это, открыться ей, все рассказать. Рассказать, что моя работа летит к черту, что я теряю клиентов и впереди уже маячат проблемы с деньгами. О директрисе издательства, которая, пусть мягко и вежливо (сколько времени она сумеет оставаться мягкой и вежливой, хотела бы я знать!), но все же спрашивает меня, почему я перестала пересылать ей переведенные главы романа. Рассказать о друзьях, с которыми мне больше не хотелось разговаривать и которых я не хотела видеть, потому что созерцание их тихого счастья (так похожего на то, которое я и сама знала) наводило меня на мысли о суициде. Рассказать о сестре, с которой мы были всегда очень близки, но и она, моя Эмма, не знала ничего об Эве Марвиль и о том, что я собиралась сделать. Рассказать о моей грусти, моем упадке духа и об отвращении, которое я вдруг стала испытывать к жизни…
Но мне не пришлось это делать. Арабелла положила руку мне на плечо и сжала его. Она знала. Она понимала. И не осуждала меня. Я сидела и смотрела, как она со своей обычной ловкостью и спокойствием готовит сэндвичи с огурцами. Потом я собрала в сумку вещи для Джорджии и для себя, которых должно было хватить на пару дней. Эндрю я оставила записку на нашей кровати: «Мы с твоей матерью и Джорджией уезжаем на несколько дней к морю. Звони по мобильному. Не сердись». Я не смогла дописать: «Я люблю тебя, darling». He смогла даже нацарапать внизу листка: «Прошу, позаботься о нашем Малькольме». С хлопком закрылась входная дверь, несколько минут – и мы прошли по улице Д. и оказались на вокзале. Прокомпостировали билеты. Свисток, и поезд тронулся. Джорджия вне себя от радости: подумать только, неожиданное путешествие с мамой и Гранбеллой![46] А впереди – пляж и море! Давно я не видела на лице дочери улыбки. Даже у меня на душе потеплело.
Поезд был переполнен. Интересно, куда ехали все эти люди? В отпуск? Навестить детей, родственников? Наверняка. Все были оживлены и веселы, как обычно в предвкушении отдыха. Я с мрачным видом наблюдала за соседями. Догадывается ли кто-то из них, что я задумала? Разумеется, нет! Для них я – обычная мать семейства, такая же, как другие. Они не знали, что у меня сын в коме, а я собираюсь встретиться с той, которая загнала его в это состояние. Но это не было написано у меня на лбу. Этого нельзя было прочесть у меня по лицу. Обычная сорокалетняя женщина едет с дочкой и свекровью или матерью в Биарриц. Никто не знал. Никто не догадывался.
Я давно не ездила в поезде. Это напомнило мне летние каникулы, когда я, тогда еще подросток, с мамой, Оливье и Эммой ездила к бабушке, жившей в окрестностях Анжера. Тогда еще не было высокоскоростных поездов. Дорога занимала полдня. Мама в уголке купе читала Модиано, я – Дафну дю Морье. Папа приезжал к нам по выходным. Эмма и Оливье вечно тузили друг друга, а меня из-за этого ругали. Потому что я – старшая. Даже если я оказывалась ни при чем. Но ведь старшие всегда должны подавать младшим пример… Меня это страшно сердило. Но в Бофоре, у бабушки Титин, мама вела себя тише воды ниже травы.
Бабушка была такой властной, что по-другому и быть не могло. Властной – и при этом замечательной. Оригинальной. Упрямой. Немного сумасбродной. Мне ее не хватало. Я хотела бы, чтобы она была здесь, сейчас, сидела бы напротив меня вместе с Арабеллой. Когда я объявила ей о нашей с Эндрю помолвке, она сказала то, что не осмелились озвучить мои отец и мать: «Ну и дела! Ты выходишь за англичанина! Надо же такое выдумать! Выходит, французы для тебя недостаточно хороши?» Но я прекрасно видела, что ее глаза смеются. Позже она шепнула мне на ухо: «А он вполне ничего, твой Prince Charming.[47] Конечно, в нем слишком много английского, но в остальном – очень даже ничего…» Она очень любила Малькольма, своего первого правнука. Да, мне ее страшно недоставало. Она бы не пережила комы Малькольма. Не пережила бы этого ожидания, этой неизвестности. Даже лучше, что ее уже нет с нами…