Что я собиралась делать по приезде в Биарриц? На карте города я уже успела найти проспект Басков. Я хотела увидеть своими глазами дом Эвы Марвиль. Решусь ли я позвонить в дверь? Возможно. Это казалось мне сумасшествием, чем-то немыслимым. И что я ей скажу? Я еще не знала. Мои планы были туманны. Не ясны. Важно то, что я сидела в поезде и ехала в Биарриц. Важно, что я решилась на этот шаг. Арабелла посматривала на меня внимательно, с любопытством. Она смотрела так, словно знала. Как если бы знала все.
Мы немного поиграли в «Old Maid»[48] – так англичане называют «Ведьму». Джорджия научилась сохранять каменное выражение лица, пытаясь сплавить нам пиковую даму. Малькольма всегда выдавали губы и ноздри – они у него дрожали, как у нервного жеребенка. Мы сразу догадывались, когда среди его карт обнаруживалась та самая «ведьма». За игрой в маджонг он, наоборот, хорошо владел собой, беря пример с отца, который мог сбить маленькие деревянные кирпичики ударом пальца и спокойным и в то же самое время величественным голосом провозгласить: «Pong mah-jong!»[49]
Ничего не поделаешь, я все время возвращалась мыслями к Малькольму. Постоянно помнила о нем. Однако мой Малькольм был совсем не похож на. подростка с восковым лицом, лежавшего на больничной койке. Я думала о нем, как если бы все было в порядке, – он занимал в моих мыслях свое обычное место, располагался поудобнее. Он жил во мне так, как когда-то рос в моем лоне. Эндрю позвонил, когда мы остановились на вокзале в Даксе.
– What the hell are you doing, Justine?[50]
Я что, не могла предупредить? Я спятила или как? С каких это пор я устраиваю заговоры у него за спиной? Почему я уехала от Малькольма? Как я осмелилась такое сделать? Его рассерженный голос стрекотал у меня в ухе. Арабелла и Джорджия с беспокойством смотрели на меня.
– Папа рассердился, потому что хотел поехать с нами? – шепотом спросила Джорджия.
Арабелла взяла у меня телефон. Потом встала, вышла в коридор и говорила с сыном уже оттуда. Я до сих пор не знаю, что она ему сказала. Она вернулась с легким румянцем на щеках, покусывая нижнюю губу, – это обычно случалось с ней в минуты волнения. Улыбнулась мне и вернула телефон.
– Эндрю очень похож на своего отца. Иногда… – Похоже, она подыскивала слова. Потом развела руками и пожала плечами. – Они не всегда понимают нас, матерей. Мужчины… Они не могут понять, что значит быть матерью. Просто не могут, и все!
У меня было ощущение, что она хочет сказать больше, что на ее удлиненном лице отразилась потаенная боль, но она умолкла. Поезд снова тронулся. Джорджия прижалась к бабушке и задремала. Мы были почти на месте.
В Байоне Арабелла спросила тихо, чтобы не разбудить малышку, заказала ли я отель. Я смутилась. Я ни о чем таком даже не подумала. Мне казалось, что все образуется само собой, словно по мановению волшебной палочки. И мне было стыдно в этом признаться. Она улыбнулась своей чудной, такой английской улыбкой – чуть ироничной и задорной.
– Дело в том, Джустин, что в Биаррице живет моя хорошая подруга, Кандида Сакстон. Мы вместе пережили войну в Лондоне. Если вы дадите мне свой телефон, я смогу ей позвонить.
Кандида Сакстон была в восторге, просто over the moon,[51] когда услышала в трубке голос старой подруги. Даже речи не может быть ни о каком отеле! Мы будем жить у нее, в ее городской квартире. How absolutely marvelous![52]
В такси мой мобильный зазвонил снова. Скрытый номер. Это оказался Лоран, флик. Тот, который уже должен был быть в Осгоре, с Софи. Голос у него был смущенный. Он сказал, что ему только что звонил мой муж. И задал массу вопросов. Лорану пришлось признаться, что он нашел владельца машины, сбившей Малькольма. Некая Эва Марвиль, проживавшая в Биаррице. Лоран сказал:
– Это правда, что вы уже в Биаррице? Я узнал от вашего мужа. Что вы собираетесь делать, Жюстин?
В первый раз он обратился ко мне просто по имени. Не «мадам», и даже не «мадам Райт». «Жюстин».