Я чувствовала себя иссушенной. Я была словно пустая ракушка, я была пустотой – просто нечто легкое и туманное, переносимое по воздуху ветром. Я шла во влажной темноте ночи, словно сомнамбула. То, что я только что увидела и услышала, ошарашило, добило меня. Я знала, теперь я знала все, что хотела. И все же я ощущала не только умиротворение, но и жуткую усталость.
Гроза усилила запахи, которыми был наполнен воздух: цитрусовый аромат тамариска, островатый – гортензий. И вдруг мой нос уловил аромат смоковницы – пикантный, чувственный, с нотками запаха земли. Всколыхнулись воспоминания о нашем последнем отпуске в Италии. О смоковнице перед домом, окна которого выходили на море. Однажды ночью Эндрю увлек меня под это дерево, когда дети уже спали. Ночь была жаркая, как это часто бывает в Италии, и тяжелый, ароматный воздух ощущался как прикосновение влажной ладони к загорелой коже. Вспомнился жар его губ, задержавшихся между моими бедрами. Вспомнилось переплетение корней смоковницы, к которым я прижималась спиной, серая гладкая кора, густая зелень листьев над головами и этот головокружительный древесный аромат, нависающий над нами, словно душистый зонтик. Его смех, мой смех, пробуждение удовольствия, томное и неспешное, легкое, неуловимое… Эндрю. В это мгновение мне не хватало мужа так, что хотелось кричать, звать его по имени. Я нащупала карман куртки и только тогда вспомнила, что оставила телефон на прикроватном столике.
Смоковница росла по другую сторону от виллы, она оказалась небольшой, но пахла очень сильно. Это ее ни с чем не сравнимый изысканный аромат вернул меня в наше итальянское лето, напомнил то беззаботное, невесомое ощущение счастья, которое я так хотела обрести снова. Но, может, уже слишком поздно? Что, если я потеряла Эндрю? Удастся ли объяснить ему, почему для меня было так важно приехать сюда, узнать правду? Я опасалась его холодности, его презрения, боялась признаться себе, что, возможно, он меня уже не любит и что за эти четыре дня разлуки наш брак, и так хрупкий, окончательно развалился. Я нуждалась в нем, скучала по его молчанию, его силе, его прямолинейности. Теперь, когда я узнала, что произошло 23 мая, смогу ли я вернуть Эндрю, вернуть те чувства, испытанные летом в Италии, ту любовь под смоковницей, то взаимопонимание и взаимное желание, которого нам с некоторых пор стало не хватать?
Я сорвалась и побежала без оглядки, со всех ног, изо всех сил. Подошвы кроссовок скользили по влажному асфальту, но я не обращала на это внимания. Добежать до дома, позвонить Эндрю, сказать, как сильно я его люблю, как по нему скучаю, сказать, что теперь, когда я знаю, кто сбил Малькольма, я вернусь как можно скорее, да, я вернусь как только смогу!
Время приближалось к полуночи. В квартире у Кандиды во всех окнах горел свет. Мое сердце сжалось от дурного предчувствия. Задыхаясь от бега, я открыла дверь. Джорджия подбежала и прижалась ко мне с криком: «Мама! Мамочка!» Потом я увидела Арабеллу с мокрым от слез лицом. Ее поддерживала Кандида, которая тоже плакала. Я покачнулась, кровь отхлынула от лица, и мне пришлось ухватиться за дверь. Арабелла сказала, чтобы я не пугалась, но мне уже было страшно, мне хотелось зажать уши руками, я уже представляла худшее, слышала страшные слова: «Малькольм умер». Мой сын умер… Но Арабелла улыбнулась, и улыбка эта была радостной, хоть она и плакала навзрыд. Я едва успела схватиться за голову руками, как услышала ее голос:
– Не came out of the coma! Out of the coma!
Вышел из комы… Вышел из комы!
Арабелла протянула мне телефон и шепнула:
– No, not his mobile, call the hospital directly.
Джорджия продолжала обнимать меня ручонками. Дрожащими непослушными пальцами я набрала номер больницы и пробормотала:
– Это мама Малькольма.
Мне ответила Элиан, медсестра, которая мне нравилась:
– Мы уже два часа пытаемся до вас дозвониться. Ваш муж здесь.
Я сказала, что забыла взять с собой мобильный. Могу ли я поговорить с мужем?
Голос Эндрю. Дрожащий, но четкий и ясный, как у юноши:
– Where were you, Justine? Shit, where were you?[72]
Как объяснить ему, что мне только что пришлось пережить, что я узнала?
– Эндрю, теперь я все знаю! Я знаю, кто его сбил!
– Мне плевать! Он проснулся, он тебя зовет, его первое слово было «мама», слышишь меня, for God's sake,[73] его первое слово было «мама», а тебя здесь не было!
Я закрыла глаза.