Молчали, думали.
Потом вздрогнули, дружно засобирались.
Начинало светать. Лес на противоположном берегу круто уходил по склону вверх. Ели, сосны, берёзки, реже – приметные дубы. Просыпались птицы, звенели весёлыми песнями, приветствуя новорождённый день. Еле видимый дымок курился над костром.
Боб взял топор и пошёл вглубь леса. Принёс на плече небольшой ствол. Крона тащилась по траве, роса искрилась, сыпалась спелыми светлыми ягодами. Взял пилу, отпилил чурбак. Неторопливо, с удовольствием, словно разминаясь, расколол плашку на четыре части, сложил домиком в центре костра. Взял со стола разделочную фанерку, стал ею раздувать огонь. Седое облако золы поднялось в воздух. Робкий огонёк лизнул чешуйки сосновой коры, зацепился, бодро заиграл, окреп, утвердился.
– Ставь котелок, а я схожу за грибами, может, на супец наберу.
Боб пошёл через поле в дальний лесок. Василич встал, потянулся.
Было знобко в ранней утренней свежести. Пошёл к кулеру, набрал воды в закопчённый котелок, поставил его рядом на траву. Качнул несколько раз, подставил ладони. Плеснул в лицо. Вода бодрила, заряжала энергией. Мокрая вода!
Поставил котелок на огонь. Солнышко уже посылало тепло. Прохлада ночи отползала, пряталась под листья, сворачивалась там в клубок, задрёмывала до вечера.
Птицы пели. Одна будто спрашивала:
– Вить, ты где? Вить, ты где?
Кто-то тенькал в ответ.
– Пошли на хер, пошли на хер! – ответила третья.
– Не может быть! – подумал Василич. – Явно от недосыпа примерещилось.
Разделся. Тело – белизна городская. Стал спускаться к реке по земляным ступеням, скошенным вперёд, словно торопящим скорее подойти к воде.
Над водой стлался небольшой туман. Течение плавно шевелило «причёску» из длинных водорослей. Может, это Варя морочит? Сейчас опутает ноги, дёрнет и унесёт к себе! Но днём эти мысли не беспокоили, вызывали улыбку.
Неожиданно и коварно ноги из-под него унеслись вперёд. Василич опустился на мокрую траву, заскользил, словно кто-то шутейно, играючись, стянул его за ноги к воде.
Он решительно ступил в реку, тихо побрёл по мягкому дну. Зашёл почти до пояса. Рыбка блеснула серебристым бочком, как монетка, брошенная в фонтан в надежде вернуться.
Бежит вода, несётся веками, словно кто-то пишет на неведомой доске знаки, а она их тотчас же смывает: забудь, начинай сызнова! Может быть, получится лучше? Было неплохо, да это уже неважно – не вернёшь! Попробуй ещё раз, не ленись, не злись, не гордись, привыкай к смирению – работай, думай!
В воду что-то плюхнулось. Василич вздрогнул и посмотрел в ту сторону. От противоположного берега, под небольшим углом к течению, лежал толстый ствол берёзы. Поверх ствола торчала морда бобра. Он смотрел на Василича чёрными блестящими пуговицами глаз. Лоснилась мокрая голова, видны были небольшие «домики» ушей, «рекламные» зубы. Резцы выдавались вперёд – «бобёр в тумане»!
Они смотрели друг на друга несколько минут. Потом бобёр плавно опустился и беззвучно ушёл в прозрачную воду.
– Если он ко мне подплывёт, я его увижу. Может, он в «свите» девушки Вари? – подумал Василич.
Окунаться с головой не хотелось. Василич выплыл на середину, сделал несколько гребков «по-собачьи» по направлению к плотине, потом передумал, развернулся и поплыл к бережку.
Выбрался на сходни и полез наверх по ступенькам. Вода стекала по ляжкам, щекотала кожу. Вот и лагерь. Скорее к одежде. Мелкие еловые шишки попадали под ноги. Надо будет их собрать, когда растопим мангал, чтобы не мешали ходить, – подумал Василич.
Рубаха противилась, рукава не пускали в себя мокрые руки, но он кое-как справился. Блаженное тепло растекалось по телу. Он высыхал в одежде, и уходящая влажная свежесть была приятной.
Котелок парил. Вода закипала. Брызги коротко шипели и испарялись, успев лишь прикоснуться к поленьям, не намочив их, как дождь в пустыне, когда капли не долетают до земли и «растворяются», исчезают в зное.
Полог зелёной палатки задёргался, чья-то рука выбросила наружу кроссовки. Ноги в многоцветных носках втиснулись в них с трудом. Появилась кудлатая голова.
– Сначала нос, потом я, а уж потом – весь! – Геныч пошарил в палатке за спиной, нащупал очки и воззрился на Василича.
– Здравствуй, новый день! Я пришёл к тебе! – Потянулся, заулыбался в усы.
Из палатки послышался голос Михалыча:
– Дитяти, пофунивая и побунькивая,[6] выползали из палатки! О! Вы уже на ногах, жаворонки!
– Есть ещё «совы», которые долго спят, а есть, по новейшей классификации, – «голуби»! Эти как раз посерединке. Вот мы – «голуби»! – сказал Василич. – Кто – что? Чай, кофе?