– Прости, Михалыч! – извинился Василич. – Это я к слову, чтобы не забыть. Продолжай!
– Нет-нет! Абажжите! А то я тоже забуду! У нас одна женщина работала, вышла замуж за болгарина, а его звали – Людмил! У них, у болгар, это нормально! Родилась дочь, назвали Мариной, а отчество? Людмиловна, что ли, в паспорте писать?! Написали – Леонидовна! Выкрутились!
– Продолжай, Михалыч, не серчай! Похоже, все высказались, кто хотел.
– Решил – не буду я сейчас отъездом заниматься, – продолжил Михалыч. – Всей родне биографии испорчу! Время-то, какое было – перестройкой ещё и не пахло! Уезжали – помните, у Жванецкого: «Как на кладбище – только туда»! И уже подходит время, ей ехать. Я – обезумел! Говорю, клянусь, что к тебе обязательно в Америку приеду! Будем вместе! Поговорил с Аркадием, однополчанином: можно ли сделать обрезание, чтобы она не сомневалась во мне.
– Вот это да! – воскликнул Геныч. – Эка тебя закрутило!
– Да. Сейчас вспоминаю – не я это был… Вежливо меня отговорили, как с больным, побеседовали. Старцы седые – шиврей лухот…
Прошло немного времени. Дембельнулся. Я по-прежнему, как под водой – ни дышать, ни говорить. Решил я тогда поменять фамилию. И стал Драбкиным. Моисей Михалыч Драбкин! Сама процедура несложная, но по кабинетам походить пришлось. И везде смотрят косо. Как на изменника родины!
– Ты глянь на себя! – засмеялся Геныч. – Ну, какой ты, к хренам, Моисей? Волосы соломой, нос – картошкой!
– Не надо! – вступился Боб. – Евреи тоже бывают разные, даже темнокожие. Вон – в Африке нашли! В Эфиопии, что ли?
– Пособник сионистов! – продолжил Михалыч. – Понял я, каково ей было! И вроде бы – с ней стал, рядом, вместе, а никто не верит! Все в этом видят лишь одно – собрался мол, за границу рвануть – так и скажи. Я и вообще разговаривать перестал на эту тему. Что мне эти люди, чего их убеждать, разубеждать – пустое! Почему – Моисей? Потому что в пустыне и «вожу свой народ» двадцать четвёртый год! Сначала на работу было не устроиться, всякое бывало – не на облаке ведь живём. С двух сторон черты оседлости. С одной русские, с другой – евреи. В словаре специально посмотрел – эбэр, значит – перейти черту… Вот я и перешёл.
– «И служил Иаков за Рахиль семь лет, и показались они ему за несколько дней, потому что он любил её», – внятно сказал Василич.
В пронзительной тишине пели птицы – божьи твари, просто пели, потому что это дано птицам.
– Аркадий, бывший однополчанин, взял к себе, – после паузы сказал Михалыч. – Научил скорняжничать, шить. Они же тоже – не все сплошь банкиры! Потом Фима уехал – передал по наследству место истопника в газовой котельной, а сам – в Штаты, через Вену. Я там стол для себя оборудовал. Скрою за ночь, днём посплю немного – и за оверлок. Никто не мешает, руки работают, а голова – складывает. И думаю: вот они, и вот мы – козлы отпущения для власти! Удобно – стравил, враг – вот он!
А она уехала – и всё! Ни ответа, ни привета. Год я не мог на девушек смотреть. Какой там – свидания-ухаживания! Приворожила! Вейзмир![7]
– А ты – крещёный? Был? – спросил Василич.
– Нет. У нас сплошные атеисты! Бабушка – рабфаковка. Де в снабжении работал. Какие-то гвозди, что ли, у пролетарской власти скоммуниздил. Дали десять лет за растрату «в особо крупных», с конфискацией – «пригвоздили» к позорному столбу соцзаконности. Так что – ни власть, ни попов у нас в доме не приветствовали! Мать влюбилась в инструктора райкома партии. Это я недавно узнал. Он биографию невесты узнал – и не получил «благословения» от партайгеноссе. А подпольный аборт она делать не стала.
– Значит, ты – бастард, – задумчиво сказал Василич, – безотцовщина.
– И больше про неё не слышно было, про Элю? – полюбопытстовал Геныч.
– Время прошло, перегорело всё внутри. И тут неожиданно звонит её институтская подруга, Олеся – ездила по вызову в Штаты, в гости, – надо встретиться! Опять во мне волна поднялась! Встретились в кафе, в том самом, нашем с Элей – откуда всё начиналось. Присели. Передаёт Элечка привет вам, уважаемый Михалыч, просит не переживать, вы остались в её сердце! Вышла замуж за банковского клерка, сына родила. Гроссе аидэше глюк – «большое еврейское счастье»! Олеся меня успокаивать начала. Выпили. Проснулся утром у неё в постели. Так захотелось удавиться!
– Значит – хорошие подруги! – заметил Геныч. – Как не успокоить! Это нам знакомо!