– Шампанское? – спросил Боб, глядя на неё. Словно советуясь.
Ему понравилась, что она не кокетничала по-пустому. Глянула коротко в глаза, пожала легонько плечами и ответила просто:
– Да.
– Значит, так! – Вмешался Геныч, – «шампунь» – ван батл, водочки – триста. Маслинков порцайку, шоколадку – естессно! Дэсерт!
– И орешки. Фисташки, – живо откликнулась Большая Дама.
– Орехи – девичьи утехи! – сказал Геныч.
Официант вернулся быстро. Ещё не был взмыленным от заказов. Открыл шампанское, разлил в фужеры, водку – в рюмки.
– Приятного отдыха, – размазался в приторной улыбке.
– За знакомство! – сказал Геныч.
– Вы – Нина? – спросил Боб.
– Мы где-то встречались, – она всмотрелась в лицо Боба.
– А вы? – подхватил Геныч.
– Галина.
– Оч! Оч-ч-ч-чень приятно, – осклабился. – Для вас, Гала, – просто Геныч. Это – не фамильярно. Мне с вами интересно.
Боб и Нина молчали. Геныч опрокинул рюмку, Галина пригубила шампанское, потянулась к блюдцу с орешками. Боб и Нина смотрели в глаза друг другу, молчали.
– Какой вы белоснежный! – сказала игриво Галина, показывая фужером на пиджак Боба.
– Его помыслы чисты! – сказал Геныч. – Всемирное братство белых одежд!
– Я знал, был уверен – мы встретимся, – тихо сказал Боб, не обращая внимания на трёп Геныча.
– Почему?
– Потому что жизнь, как метро, состоит из радиальных и кольцевых трасс, и они хотя бы раз, да пересекаются. Эту схему придумали во времена монгольского ига.
– Вы что, знакомы? – удивилась Галина.
Нина неопределённо пожала плечами.
– Что ж ты мне не рассказывала? – с лёгкой обидой тихо спросила та.
– Может быть, на брудершафт? – предложил Геныч.
– Какой вы резвый! – упрекнула Галина.
В зальчик вошли две женщины и давешний гардеробщик. Он осмотрел публику за столиками опытным глазом, наклонился к Генычу.
– У вас какой столик? – спросил громким шёпотом.
– У нас вот он за посадочные места отвечает, – Геныч показал на Боба.
Боб достал билеты, протянул. Гардеробщик, он же администратор, глянул, нахмурился.
– У вас – Виктор Третьяков. В большом зале, рядом. Это – малый зал. Каэпэшники[9] сегодня тусуются. Будьте добры, пройдите в соседний зал. Согласно билетам.
– Досадно! Обидно – до слёз! – ответствовал Геныч. – Мы же не сказали главных слов! Может быть, наша жизнь после этого сложилась бы по-другому? Спасибо за компанию.
– И вам спасибо, – сказала Галина, явно разочарованная.
Нина молча смотрела, как они выбираются из-за стола.
Боб посмотрел ей в глаза долгим взглядом. Они вышли.
Большой зал отделялся от коридора плотной занавеской. Там пели под аккомпанемент гитары:
Хор был большой, пели дружно, всем залом. Видно, и слова знали, и мелодия была знакома, и люди – не чужие.
Зал человек на двести. Потолок в форме трапеции – тёмно-синий ультрамарин, усянный жёлтыми звёздочками. По центру стены – изгородь из берёзовых кольев, подсолнухи пластмассовые, такие же «заросли». Надо всем этим великолепием возвышалось большое чучело глухаря. С «бородой», красными надбровными серпиками, расправленными коричневыми крыльями. В полном боевом раже!
Должно быть, «сняли» его в разгар жаркого токовища. Отсюда и название кафе – «Глухарь на току»!
Лёгкие треугольные столики были состыкованы разными сторонами и смотрелись необычно. Бутылки с вином и шампанским, графинчики с водочкой. Закуски. Сок желтел в тонких стаканах.
Прислонившись к высокому табурету, у микрофона пел Виктор Третьяков. Боб узнал его сразу, хоть тот и был намного старше, чем на фотографии на виниловом диске. Серый костюм в белую тонкую полосочку. Белая рубашка. Гитара двенадцатиструнная, но другая, новая.
Голос, техника игры – завораживали. И не раздражали уже декорации, люди за столиками, снующие в узких проходах официанты. Не было кабака. Был – концерт.
Виктор закончил петь. С разных сторон послышались крики:
– «Четвёртый день войны»! «Оборотень»! «Тюбик»! «Звёздочку»! «Париж»!
– Фаны! – сказал Геныч, наклонившись к Бобу.
С края сцены махала рукой Люся, звала. Боб и Геныч прошли, пригнувшись. Сели.
– Вы где пропали? – спросила Люся. – Мы тут все глазоньки проглядели! В пробку, что ли, вляпались?
– Нет, мы на неё наступили! – пошутил Геныч, глянув маслеными глазками на Люсины формы.
– Знакомься, Люся, это Геныч. Старинный мой друг, – показал Боб в сторону Геныча.