Это я вижу во сне. Не как обычно, когда с широко раскрытыми глазами слежу за всем с Башни Птиц, но словно бы в сновидении, когда лицо погружено в подушку. Иногда картинка немного нерезкая, затуманенная и деформированная, зато наполненная интенсивными цветами, что делает ее более убедительной. Вижк Сальдерна в виде одетого в черное "немчика", дьявола из сказки про Убуртиса, когда он превращается в князя преисподней Люцифера и разговаривает с господином ада, Вельзевулом, а тот, хотя и сильнее Люцифера, внимательно того слушает. Это картинка из рассказа, включенного в одну из моих книжек, рассказа, называющегося "Собор в аду"[49], о визите Люцифера (латинское Lucifer – Несущий свет), в одном из адов вселенной, управляемой Вельзевулом (семитское Baal Zebub – Повелитель мух). Я вижу их в некоем сказочном интерьере, обустроенном стенами, в которых полно ниш, зубчатых верхушек и башен, шпили которых нацелены в небо. Я так подумал, что человек, владеющий ключом к этому замку, подобен птице, кружащей над той землей со спокойствием хозяина, или же демону, держащему в руках во время отдыха человеческие мысли и деяния.
Я слышу князя преисподней, когда он спрашивает:
- Скажи мне, Вельзевул, что этой стране более всего нашим деяниям способствует?
И слышу я голос повелителя мух, который отвечает:
- Пропасть между образованным королем, который семью языками владеет, к водке отвращение испытывает и одну лишь культуру рад был бы распространять, и дворянской чернью, вечно грязной, пьяной и неграмотной, но без которой он, все же, ничего не способен сделать.
- А что еще?
- Слабость того короля, который нам служит, и который остается пред нами в детском страхе. Когда он направил делегата во Францию, а мы по этой причине в гнев попали, он отвечал за это со слезами, словно ученик, попавшийся на краже с базарного прилавка. Я удерживаю его за узду у самой морды, не щадя ни ругательств, ни угроз, не смягчая их, чтобы он не сделался истинным монархом.
- Еще что?
- Похоже, что шляхетские мозги. Если бы глупость была болью, практически все из них выли бы днем и ночью.
- Неужто и вельможи столь же глупы?
- Вот содержание им бы денежное только и получать, а это самое главное, поскольку весьма пользительный инструмент, кладя денежку в вытянутые лапы, сделать можно.
- И из Чарторыййских тоже?
- Чарторыййские всего лишь одни, остальных купим.
- И эти остальные Чарторыййских перевесят?
- Перевесят или не перевесят, мне это все равно, ибо сами они не такие уж и страшные, как могло бы показаться. Ничего крупного они не сложат.
- Ты уверен, Вельзевул?
- Господин мой, ни в ком я не могу быть уверенным, кроме себя самого, зато знаю я, что нет в аристократии этой страны духа Гизов, Медичи, Годуновых, Эссексов и Валленштайнов. Никакой польский магнат никогда не оказался великим, ни в добром, ни в злом. Никто из них не довел до державной драмы. Таковы ляхи: пустые внутри, полностью лишенные гениальности великой драмы, слишком слабы они сердцем и волей.
- То есть, ты никого не боишься?
- Боюсь, мой повелитель, только тех, намерения которых мне не ведомы, хотя и знаю, что они мне враждебны. И не обязательно это из магнатов, и голыша будет достаточно, но крепкого.
- Выходит, имеется такой.
- Имеется. Начальник полиции, которую здесь "воронами" прозывают. Белньский. Черный ворон!
- Ты не боишься народа, а всего лишь человека?
- Боюсь людей, подобных ему. А народ?... Имеется в этом народе, при всей его глупости, косности и неуравновешенности, культивируемый будто реликвия дух свободы в позолоченном сосуде из слов и призывов, что веками существуют. Они сами это панцирем своим считают.
- Так нет же такого панциря, которого нельзя было бы разбить, сжечь или продырявить, Вельзевул.
- А этого, учитель, не нужно ни разбивать, ни жечь, ни дырявить. Наверняка дух, как об этом говорят, бессмертен, но ведь и форма важна, а большинство людей только к ней и привязывается, к тем символам, которые этот дух выражают. Разбить сосуды, в которых этот дух хранится, означает подавить его, возможно, даже уничтожить его. На первый взгляд, систему эту можно повсюду использовать, ибо подход верен. Только в Польше это было бы кардинальной ошибкой, ибо дух польской свободы проживает в сосуде, прозванном "liberum veto".