Только лишь тогда, когда в зале появился Репнин, загорелись свечи в оркестре, а с потолка опустилась огромная люстра и заполнила зал радостным мерцанием хрустальных подвесок. Сделалось светло, словно днем. Один за другим проходили на свои места музыканты, и раздались прерывистые звуки настраиваемых инструментов. Три глухих удара в литавры дали знак: занавес пошел вверх, открывая сельский пейзаж с соснами с левой и ручейком по правой стороне, с лебедями, плавающими в пруду, расположенном в самом центре сцены. Мгновением позднее на нее выбежала синьорина Касаччи в роскошном неглиже и начала представлять наиболее модные танцы синьора Сакко. Вся мужская половина зрительного зала сошла с ума от восхищения, даже Казанова отбросил свою сдержанность, он кричал в сторону сцены, заглушаемый окриками других:
- Siestu benedetta!... Benedetto el pare che t'ha fato! Ah, cara! Ma butto zoso![58]
Касаччи не могла его слышать, зато услышал стоявший за королем Томатис, а только это и было нужно кавалеру де Сейнгальт. Еще больше директора театра встревожила реакция монарха, который так громко бил аплодисменты, что руки его покраснели, и он потребовал, чтобы танцы повторили на бис. Томатис пытался что-то говорить о том, что его фаворитка устала, но Понятовский перебил его жестом, не терпящим возражений:
- Car tel est notre beau plaisir![59]
Итальянец помчался с королевским капризом за кулисы, а Станислав Август вздохнул:
- Как это я не замечал ее раньше! Tandem! Un enfant adorable![60]
Туркулл склонился к королевскому уху и шепнул пару предложений, после которых Понятовский зашелся смехом:
- Formidable! Скажи это же шевалье де Сейнгальту, интересно, знаком ли ему этот номер, ха-ха-ха-ха-ха!
- Quelque chosе de piquant?[61] – спросил Казанова.
- C'est tout dire, mon cher![62] Возможно, ты знаешь синьориту Касаччи? Расскажи что-нибудь о ней.
- C'est une beaute passablement legere, Sire, - ответил на это с улыбкой Казанова. – Mais elle est vraiment adorable. C'est la premier choix, qualite superfine. La produire ici?[63]
- Томатис подожжет театр, - предупредил Туркулл, обменявшись понимающими взглядами с королем и Казановой.
- Je m'en fiche! – взорвался король, засмотревшись на танцующую Касаччи. – Я просто обязан ее иметь, coute de coute![64]
- Belle cosa! C'est un pis aller![65]
Говоря это, Казанова поднял глаза "к небу" (к люстре), изображая перепуг. Но он понял инициативу Туркулла, стремился тем же путем, и тут же заспешил, опасаясь возвращения Томатиса, и прибавил:
- Ну зачем подвергать театр опасности сожжения? Сдержанность и осторожность, дорогие мои! Пошлите ей еще сегодня, Ваше Величество, "un billet doux"[66]…
- Черт подери, шевалье… Думаете, будто бы я умею еще и писать?! – насмешливо заметил король. – Да даже если бы и умел, мне не пришлось бы унижаться до этого; у меня хватает слуг и приятелей. Вот ты бы, к примеру, не мог бы оказать мне эту маленькую услугу и…
- Сейчас же переговорю с ней, сир. Она будет на седьмом небе.
- Это я должен быть на седьмом небе, разве что Туркулл соврал.
- Сир, до конца я ведь так и не досказал, она это сделает лучше меня, - подбодрил его паж. – Ce n'est pas de refus[67].
- Так не отказываюсь! Всю жизнь не мечтал ни о чем другом, как только обучиться бильярду, ха-ха-ха-ха-ха!... Только придется быть осторожным с бильярдными шарами, ибо мне они весьма ценны, ха-ха-ха-ха-ха-ха!
- Так вот в чем тут дело?... Казанова поглядел на Туркулла с тем изумлением, с каким учитель глядит на ученика, который изобрел желаемую микстуру, и подумал: "E Dio te benediga![68]".
После чего приступил к поздравлениям:
- Ваше королевское величество, от всей души...мои поздравления! Такие женщины, как она, женщины...
В этот момент в ложу вошел дрожащий от нехороших предчувствий и пронзающий всю компанию подозрительным взглядом Томатис. А Казанова, даже не прервавшись, чтобы сделать вздох, продолжал:
- ...женщины, по сути своей, мало чем отличаются. Если ущипнуть за попку в темном уголке уборщицу и княжну – обе одинаково пискнут от восхищения. В темноте они все одинаковые.
Понятовский же, с такой же естественной свободой, словно бы беседа на тему различий между дамами шла уже с четверть часа, возразил:
- Шевалье де Сейнгальт, да вы шутите, тандем! Половой акт с горничной не может быть тем же самым, что настоящая любовь. Подобного рода любовь, как мне кажется, жлджна быть наслаждением только лишь тонких душ. Когда я вижу неблагородных людей, берущихся за любовь, возникает охота сказать лишь одно: и чего это вы здесь ищете? Карты, жратва, пьянство – вот это для вас, канальи!... Тандем, черни не до того! Как твой любимый Гораций, которого ты часто цитируешь в случае необходимости: "Odi profanum vulgus et arceo"[69].
58
Будь благословенна!... Благословен будь породивший тебя отец!... Ах, дорогая!... Припадаю к твоим ногам! (ит.)
63
Это довольно-таки легкомысленная красотка, Ваше Величество… Но она по-настоящему прелестна. Первый сорт! Привести ее? (фр.)