- Да!... Да! Что мне следует сделать?
- Ответишь на вопрос Томатиса: я сделаю это, дорогой!
- Я сделаю это, дорогой?
- Именно так ответишь ему, чего бы ни касалась беседа между ним и мной! Чего бы угодно, не забывай! Я сделаю это, дорогой! Так как?
- Да!
Казанова подскочил к двери и одним ударом ладони задвинул металлический засов. В тотже самый момент Томатис схватил за дверную ручку и дернул ее.
Из-за двери донесся злой голос директора:
- Открой, Тереза!... Немедленно открой!
Перепуганная Касаччи схватилась с места, но Казанова дал ей знак рукой, что ей следует сидеть и молчать. Он приблизился к дверной коробке и спросил:
- А пригласительный билет, Томатис, у тебя имеется?
Из-за двери донеслось сдавленное проклятие:
- Porca miseria!!! И что все это должно означать?! Это моя ложа, мне не нужны приглашения в нее! Откройте!
- Ошибаешься, - ответил кавалер де Сейнгальт, - без приглашения, которое я написал той ночью з карточным столом, не войдешь.
Какое-то время снаружи царило молчание, после чего можно было услышать зриплый смех.
- Corpo di bacco![73] Ты с ума сошел, Казанова! Ты желаешь, чтобы я возвратил тебе твои же оскорбления, направленные на его королевское величество?
- Не обязательно. Но если ты мне их сейчас же не принесешь, то я как раз исполню свое обязательство! Ты ведь как говорил: в течение месяца, публично, в присутствии не менее чем трех десятков человек, в том числе – и короля, в течение не менее одной минуты. Месяца еще не прошло, в зале толпа, король тоже присутствует. Свое слово я сдержу.
- Не здесь! Я тебе запрещаю!
- Это почему же? В нашем договоре про место не было ни слова. Все просто идеально!
- Не для меня, я не допущу, чтобы... чтобы ты опозорил подобным действием синьорину Касаччи!
- Ты можешь не допустить до этого лишь одним образом: возвратив мне документ.
- Э-э, нет, приятель, я покажу его королю!
- Non fa niente, amico mio, non fa niente[74], - спокойно процедил Казанова. – Иди, я же тем временем покажу всем на минутку свое восьмое чудо света, и все это время синьорина Касаччи будет держать его в руке! Вот тогда-то ты будешь толком опозорен, ибо насмешка позорит сильнее, чем позор.
Дверь затряслась от мощного пинка. Томатис хотел крикнуть, только из его горла вырвался лишь хриплый шепот:
- Ты действительно обезумел!... Она... она не сделает этого!
- Спроси у нее сам, - предложил Казанова и повернулся лицом к танцовщице. Касаччи, едва не теряющая сознания от непонимания того, что происходит вокруг нее, но все же имея достаточно сознания, чтобы не забывать о своем стремлении, пискнула:
- Я сделаю это, дорогой!
- Тереза!!!
- Я сделаю это, дорогой, сделаю это, дорогой... – повторяла девица словно заводная "говорящая кукла" братьев Дроз, извлекающая из себя слова, благодаря мертвым шестеренкам, пружинам и пищалкам.
Сделалось тихо. Томатис за дверью стоял совершенно ошеломленный и, к собственному изумлению, с каждой уходящей секундой все более безразличный к поражению, слепой и глухой к тому, что стены Иерихона рушатся вокруг него. Его охватила обезоруживающая усталость. Если бы кто-нибудь спросил его, ответил бы, что все, за что сражался – впервые в жизни желанная верност женщины и царская милость за изгнание шпиона розенкрейцеров – перестало его интересовать. Словно бы он карабкался на высокую стену, упал с нее, и теперь у него не было сил, чтобы повторить попытку. Из этого состояния его вырвал вопрос Казановы:
- Так как, amico mio?.. Вы еще там?
Томатис учуял в этом вопросе слабость, нотку тревоги, но рисковать не хотел. Он подумал, что, раз ему было предназначено сделать сегодня большую ошибку, то все уже за ним, и что не следует искушать судьбу, чтобы не оказалось, что это еще меньшая из ошибок. Он мог отослать эту женщину, ради которой утратил рассудок, сразу же после выступления домой, а вместо того приказал ей идти в свою ложу. Если он сейчас поддастся гневу, запятнанной гордостью, ненавистью или чем-то, столь же глупым, то Казанова может исполнить свою угрозу. Он понимал, что такое маловероятно, поскольку слова его – это блеф, но в своей жизни он уже видел вещи еще более невероятные, которые, все же, свершились. Тот мог это сделать – человек с одной ногой в бездне способен на самые замечательные пируэты и вытаскивает из шляпы наиболее удивительные предметы. "Diavolo maledetto![75]" – запятнал он про себя Казанову и ответил ему:
- Я... я здесь. Погоди, я принесу тот листок.