- Кстати, дорогой друг, а не знаешь ли ты, случаем, правда ли, будто бы маршалок Белиньский скончался как раз от этой воды? Дошли до меня как раз такие слухи...
- Об этом, сир, мне ничего не известно. Сплетничать легко, но это должны были бы выявить врачи, как того желал Филдинг... А теперь, милостивый государь, я с вами распрощаюсь.
И стоун вышел, изумленный тем, что все прошло так легко. А еще через несколько часов ряды изумленных выросли еще больше...
К изумлению не только марщалка сейма, Чаплица, сенаторов и депутатов, но даже и дядьев Понятовского, князей Чарторыйских, на следующий день Станислав Август сделал неожиданный прыжок в сторону: в кулуарах он начал агитировать против того, чтобы поддаваться России в чем-либо, называя всякую возможную попытку усомниться в приоритете католической веры преступлением, в конце концов, требовать вывода российских войск из Польши, и он даже не снизил голос, видя приближающегося князя Репнина.
Наверняка, мой читатель, вы слышали поэтические рассказы об окаменении от изумления; наверняка должны были слышать – ибо, в противном случае, следовало бы признать, что вы мало о чем слышали – о госпоже Лот, супругу некоего родича Авраама, которая от изумления превратилась в соляной столб; знаете вы и том, как изумление привело к тому, что один из сыновей Креза заговорил, хотя от рождения был немым. Но ни одна из этих историй, ни резец Фидия, кисть Леонардо или даже карандаш Пикассо, не могли бы дать вам понятия о том изумлении, которое овладело лицом князя Николая Васильевича Репнина при виде бунта человека, к которому до сих пор он относился словно шарманщик к сидящей у него на цепи обезьянке. Сейчас же обезьяна нагло глядела ему прямо в лицо и всяким предложениями об иноверцах возбуждала аплодисменты слушающих и личную ярость посла. Даже рьяные враги Понятовского не осмеливались полемизировать с обезьянкой, газа которого лучились предостережением шекспировского короля Лира: "Когда говорит повелитель, собаки пусть не лают!". Репнин сделал глубокий вдох: Праклятый![94]
Через два часа специальный посольский курьер помчался, сломя голову, в сторону Петербурга, а 14 октября 1766 года посол Пруссии в России, граф Сольма, доносил королю Фридриху: "Дела в Польше в настоящее время проходят кризис, добавляя российским министрам серьезных хлопот (...). На сцене выступает польский король и говорит за всех. Он утверждает, будто бы иноверцам нельзя сейчас признать ничего другого, как только терпимость, и отказывает им всякое участие в законодательстве, исключая их от всяческих гражданских постов".
Старик Лафонтен был прав, когда писал в III книге "Новых сказок" о золоте: "Чего же только не может этот благословенный металл, повелитель мира...". И даже не нужно целых двадцати тысяч дукатов – тюремный писарь Грабковский не собрал и десятой части этой суммы. А ведь если бы не его скромные сбережения, доктор Рейман не отправился бы к ложу умирающего маршалка Белиньского, чтобы выявить, что причиной смерти была "aqua tofana"; если бы Рейман этого не открыл – капитан Имре Кишш не воспылал бы ненавистью к князю Репнину и не разыскивал бы с помощью Грабковского преступника; если бы Кишш не разыскивал его – они оба с Грабковским не подумали бы, что стоило бы допросить мажордома дворца Белиньских, старого Людвика Мироша; если бы об этом не подумали – не нашли бы его тела с ножом в груди, буквально через несколько минут после смерти; если бы они опоздали – тело Мироша лежало бы в ином месте, и с него смыли бы кровь. А так Грабковский сразу же заметил, что указательный палец мажордома измазан красным, и только на самом кончике видна белая пыль от штукатурки. На побеленной стеке, над самым полом, они обнаружили едва заметное слово, которое Мирош написал собственной кровью, прежде чем испустить дух. Слово это было фамилией, и фамилия эта звучала: Краммер.
Когда они, словно призраки, появились в его доме, главный расследователь увидел в их глазах смерть и выпрыгнул из окна в сад. Пробежал он шагов десять. Свистящий язык бича достал вначале щиколотки его ног, подсекая разогнавшееся тело и бросая его на землю. Второй удар свинцового грузика на конце бича рассек губы, выбивая зуб и калеча язык в раскрытом в вопле рту. Станько вместе с Палубцем-Гонсеницей затащили Краммера в комнату, а Грабковский показал расследователю бутылочку с жидкостью, говоря: