Он огляделся по сторонам, прислушиваясь, и закончил шепотом:
- …Репнина!
- И что ты к нему имеешь? – таким же шепотом спросил Туркул.
- А то, что он желает сотворить с Польшей то же самое, что Томатис с твоей девицей. Вернее, уже это творит, а Томатис ему помогает.
- Что ты сказал?!
- То, что ты услышал. Томатис принадлежит ему! Не думай, будто бы я тебя обманываю. Ты сидишь под королевским креслом и имеешь уши, так что воспользуйся ними. Проверь, не оболгал ли я его. А потом возвращайся, поговорим.
Паж еще раз присмотрелся к нищему, только в темноте мало чего было видно, кроме горящих глаз.
- Может и вернусь? Как тебя зовут?
- Меня называют Рыбаком.
- Мое имя Туркул. Пойду я уже.
И он осторожно начал идти через развалины по направлению торчащих в лунном свете зубцов Барбакана. Дуновения ночного ветра подталкивали его в спину, юноша чувствовал прикосновения невидимых рук, что подталкивали его к дому. Когда уже он встал перед ним, то сунул руку в карман жилета и нащупал ключ.
Во второй раз за эти сутки он пришел в себя уже когда почти что наступил день. Рассвет еще не наступил, но наступал. Глянув в бок, Туркул заметил, что девушка лежит с открытыми глазами, из которых катятся слезы. Она тоже не спала.
- Не спишь?
- Нет… - тихонечко ответила та, а через миг прибавила еще тише: - …любимый.
Только ее лицо не дрогнуло, девушка не повернулась к нему, не пошевелилась, словно бы ее парализовал проникающий в окна мягкий свет. Они лежали молча, друг рядом с другом, каждый со своими мыслями, что путешествовали рядом, словно две реки нарастающего страха. Внезапно Туркул почувствовал на себе ее ладонь и услышал:
- Расскажи мне…
Юноша закрыл глаза. Ну что он мог ей рассказать? Теперь она была всего лишь чужим, ненужным телом, без единой капельки божественности; а уже дальше, в его только-только начинающихся расчетах с жизнью, девушка была бы чужой. Ему хотелось взять ее грубо, после чего демонстративно бросить на стол несколько медяков; девицу он поимел, но в горячке забыл, что его ограбили, не оставив ни гроша. Только сейчас это до него дошло. Одевшись, он вынул из карманчика ключ, положил его на комоде и быстро вышел, не произнеся ни одного из злых слов, которые приготовил заранее. В его сердце поселились чувство поражения и еще большая, чем раньше, ненависть к тем другим; ненависть, которая способна нести человека долго, словно парусник Летучего Голландца, быть воздухом и пищей, ночью и днем, любовью и отречением, заменить объятия женщины и домашний уголок; ненависть, в которой любой сон-отдых, это всего лишь временное перемирие. Именно таких, как он, разыскивал Имре Кишш, и за этого отчаявшегося пажа заплатил бы мешок червонцев. Но он получит его задаром, только еще не сейчас, пока же что у нас имеется 1 февраля 1766 года и бал во Дворце Коссовских.
Туркул переодевался в сына Зевса и Латоны в будуаре хозяйки дома, где уже лежали приготовленные древнегреческие одежды. Ему помогала известная танцовщица, итальянка Катаи, метресса "начальника спектаклей". Паж не просил ее о помощи, но был этому рад, так как у женщины имелся театральный опыт. Та надела тунику на нагой торс Туркула, задрапировала, а когда закончила – прихватила зубами его шею и кончиком языка начала рисовать овал вокруг его подбородка, в то время как руки потянулись ниже, под тунику, и острые ноготки углубились в тело юноши. Катаи дышала все быстрее, ища своими губами его рот. Паж глядел на нее в изумлении. Лицо ее было еще молодым, но его сумерки были уже заметны, и было видно, что вскоре природа заберет то, из чего сплела привлекательность танцовщицы, оставляя одну только похоть. Настырные пальцы итальянки распаляли тело пажа, и хотя он вовсе ее не желал, в голове мелькнула мысль, что так вот, по стечению обстоятельств, он отплачивает Томатису за "шутку", которой тот уничтожил его убежище.
Катаи, стоящая лицом к двери, вдруг побледнела и начала делать вид, будто бы пытается поправить непослушную тунику на теле Аполлона. Туркул повернулся и увидел в двери ненавистную рожу. Томатис стиснул кулаки, его лицо было искажено гневом. Король картежников подошел к паре, рванул танцовщицу, отбрасывая ее назад, и хотел уже было вывести, как паж заступил ему дорогу и насмешливо фыркнул:
- Ach, quella rabbia detta gelosia![15]
А поскольку ответа не дождался, с наглостью продолжил:
- Ревнуете, signore Thomatis? Ну, знаете, это просто неслыханная претензия! Слишком много для себя делаете чести! Сейчас я все объясню. Рогоносцем ведь становится не первый встречный. Знаете ли вы, чтобы для того, чтобы им стать, нужно быть человеком вежливым, светским, милым, а самое главное – иметь хоть немного мозгов в голове? Так что, в первую очередь, приобретите сии предметы, ну а потом именитые люди поглядят, что для вас можно будет сделать. Вот кто, такому как вы сейчас, мог бы наставить рога? Какой-нибудь прислужник. Вот когда придет время беспокоиться, я первым принесу вам свои поздравления.