У Томатоса на висках выступили жилы.
- Погоди, паяц, я еще займусь тобой! Пока же что я уже сделал начало, после которого весь город может тебя начать поздравлять. Сейчас же у меня в голове более важные дела, но придет время выставить тебе очередной вексель к оплате!
- И снова фальшивый? Можете не трудиться. Я первым заплачу вам столько, что и не поднимете. Даю вам свое слово.
Лицо итальянца изменилось, явно восхищенный, он расхохотался:
- Пугаешь? Ха, ха, ха, ха, ха!!!... Poverino, да ты же гол, как божок предсказаний, котрог изображаешь; иди и наворожи себе сам. Если попадешь в точку, поседеешь от страха.
- Эх ты, сводник, Гомера не знаешь, - парировал паж. – Иди, почитай "Илиаду", там Аполлон – это бог безвременной кончины. Ну ладно, меньше об этом; гораздо хуже то, что ты, как антрепренер королевского театра, не знаешь Гольдони, который сказал: La gelosia e passione ordinaria e troppo antica"[16].
Да, этот поединок Туркул выиграл, но эта победа в риторике была для него всего лишь закуской перед обедом.
В зале ожидали с нетерпением, Аполлона приветствовали аплодисментами. Он уселся на троне, держа в руке оливковую ветвь, после чего получил от дам первый вопрос; вопрос, естественно, касался любви, а чего же еще он мог касаться? При встречах вдвоем народ попросту занимался любовью, когда же встреча происходила в более широком кругу, тогда занимались теориями любви. При этом разбирались всяческие оттенки порывов человеческого сердца, насмехаясь над супружеством (это считалось хорошим тоном; чудаком считался тот, кто искал в браке чувств), прославляя взаимные романы, но вместе с тем вознося на пьедестал платоническую любовь! Понятное дело, мало кто откровенно практиковал принципы этого идеала, противоречащего человеческой натуре и всему порядку в мире, но даже пьяная мурва[17] (как элегантно говаривали наши деды, если находились в смешанной компании) не осмелилась бы среди бела дня противостоять моде на фразеологию о превосходстве чистого сердца над стремлением к успокоению чувственных желаний. Заданный же Аполлону вопрос звучал так:
- Какого мужа следует искать, чтобы быть удовлетворенной?
Паж подумал минутку и сказал, облекая ответ в олимпийский тон:
- Молодой – непостоянный; в средних годах – ревнивый; старый – ни на что не пригодный; красивый – хороший для других; гадкий – отвратительный; умный – заносчивый; глупец - невозможный для совместной жизни; богатый – скупец; бедный – умирающий от голода; порывистый – тиран. То есть, мои дамы, если желаете счастья в доме, выбирайте немого слепца.
Ответ был вознагражден бурей аплодисментов.
- Тогда, в связи с этим, скажи нам, божественный Аполлон, какую же, тандем, следует выбирать жену? – спросил король.
- Молодая – капризная; старая – гиря у ног; красивая – опасная; бесформенная – наказание божье; богатая – слишком дорогая; бедная – слишком жадная; глупая – несчастье; ученая – будет желать предводительствовать.
- Так что же ты нам посоветуешь, тандем, какая жена самая лучшая?
- Мертвая.
Зал затрясся от смеха. Король покачал головой, и не сдался:
- Это, как раз, понятно, только так легко ты у нас не выскочишь! Какая жена более всего способна к любви?
- Чужая.
- Тогда скажи нам еще, - спросил король, переждав, когда утихнет шум, - что в любви, тандем, важнее: умение тел или чувствительность сердец?
Аполлон молчал; последние слова затронули в нем болезненную струну. Во рту он почувствовал вкус ненависти и пожелал выплюнуть своего повелителя, как выхаркивают слизь при простуде. Понятовский удивился:
- Так что же это, Туркул… пардон, божественный Аполлон, что же такое, тебе нечего сказать о любви? Ты, столь умелый в ars amandi, тандем?
Воцарилась тишина, наполненная ожиданием, которое прервал стоящий рядом с Томатисом шевалье де Сенгальт; сделал он это спокойным и окончательным голосом, словно бы желал спасти пажа из неловкого положения:
- Искусство любви требует чего-то большего, чем только лишь хорошей техники, но говорить можно только о технике, следовательно, не там, где находятся дамы, сир.
- Вот мнение мастера! – воскликнул король. – Аполлон, мы освобождаем тебя от ответа, напророчь нам чего-нибудь другого!
Пажа засыпали градом очередных вопросов. Томатис же склонился к Казанове: