Императрица говорила, Репнин слушал, а Панин покорно стоял рядом, забытый настолько, что на него не обращали внимания, словно бы его тут и не было. Вот если бы он мог хлопать и эту царицу по голым ягодицам, как когда-то Елизавету, то мог бы вести при ней по-другому. Только он уже был слишком старым на то, чтобы в течение еще одного тура правления исполнять роль мужской мадам Помпадур. Даже если бы Екатерина и дала ему такой шанс, а ведь она могла это сделать хотя бы из любопытства, ради проверки того, было ли хорошо ее предшественнице с ним в постели, у него просто не хватило бы сил, чтобы пробиться сквозь перекрестный огонь "пробирщиц", специально подобранных молодых придворных дам, задание которых заключалось в том, чтобы поддать всякого кандидата для императорского алькова всестороннему экзамену на жизненную энергию и сексуальную фантазию. Панин мечтал, что царица польстится на Репнина, которым он сам будет управлять, вот только та выбрала грубияна Орлова, а вот это слегка наполняло его страхом. Единственную надежду Панин возлагал на переменчивость чувств Екатерины, которая за одну ночь могла превратить Орлова в ничто; но при этом он никогда не обманывался, будто бы необходим царице в иностранной политике. Здесь ей не нужен был чей-либо опыт, здесь сама она была гением. В ежедневной политической работе Екатерина полагалась на министров, чтобы не воровать у самой себя времени на удовольствия, но помимо принципа: "Нет иной воли над моей!", Екатерина признавала еще и тот, что, помимо нее, незаменимых людей не бывает. Панин прекрасно понимал, что если Панин в Польше не сработает, потонут они оба.
Екатерина II, в жилах которой текла немецкая кровь Анхальт-Цербстской и (по матери) Гольштейн-Готторпской династий, была необыкновенно интеллигентной женщиной. Не напрасно ее обожал патриарх интеллигентов эпохи, Вольтер, называя: "Notre-Dame de Petersbourg". Германское происхождение и русская душа, которую Екатерина быстроила себе на брегах Невы, образовали совершенно убийственный для поляков коктейль. Тем не менее, ни один интеллигентный поляк не мог бы отпереться от увлечения этой героиней XVIII столетия. Ее нельзя назвать демонической в гётевском смысле слова, скорее всего, ней имелся гномический элемент в стиле Хайдеггера: она обладала колдовской силой, словно карлик, неожиданно вырастающий в недрах горы, в хаотической путанице корней, в предательской покровной зелени, выглядящей словно мох, но оказывающейся трясиной. Фальшь, коварство, неверность и всяческое иное зло подобного вида, столь характерные для женщин – оправленные в мускулатуру силы, как раз и обладают таким вот магическим воздействием.
Вопреки всему тому, что считал Панин, Екатерина не поверила Репнину польскую миссию только лишь потому, что он был в свойстве с министром. В области выбора подходящих людей для соответствующих заданий она обладала чем-то таким, что немцы называют Fingerspitzengefühl – чутье в кончиках пальцев. Наблюдая за этим конкретным молодцем, она заметила в нем достоинство, более глубокое, чем увертливость тех креатур, которые профессионально занимаются мудростью. В нем ее привлек языковый инстинкт; в его устах самые банальные предложения обретали ценность искушающей поэзии, скорее, по причине тембра голоса, чем из-за содержания, которая тоже достигала вершин точности. Слова у него были стержнем, первичным элементом, способностью, которая заменяла способность к философствованию, и настолько эффективным, что с ними не могла сравниться никакая философия. Как раз этого и не доставало предшественнику Репнина в Варшаве, старому Кайзерлингу – если бы ему довелось искушать Еву, мы до сих пор проживали бы в раю. Репнин же был чародеем слов. В деспотичной операции на польских территориях он мог оказаться незаменимым инструментом, принимая во внимание, что ничто так не воздействует на поляков, как искусная демагогия. Не знаю, существовало ли уже тогда это слово, но искусство это называется именно так. Народ, являющийся невольником слов, это самый лучший материал для порабощения.
К Репнину Екатерина обращалась по-немецки. Русским языком она любила хвастаться, вкладывая огромные и безрезультатные усилия в правильность акцента, вот только умела делать это ненадолго, отдельными высказываниями, дальше уже уставала.
Начала она с того, что ее посол обязан быть апостолом мира, ибо символика мира является величайшей соблазнительницей для побеспокоенных историей обществ. Тут Панин вставил латинскую максиму: Servitutem pacem apellant[21], но императрица тут же резко оборвала его: