- А разве нечто подобное имеется?
- Имеется.
- Воистину, jamais couche avec[39].
- Похоже, никогда ты не познал настоящее страдание. Нет в человеке счастья, пока не возгорится в нем факел живой боли. Тогда-то начинается его духовное рождение. Испытание это жестоко, но человек обязан пройти его ради истины. А пока не прошел, нельзя ему считать себя рожденным.
В этот момент Грабковский, уже подготовив себе почву, приступал к настоящей атаке:
- Раз я и так буду страдать после смерти, потому избегаю страданий сейчас, чтобы не получить по заду вдвойне. Именно это я сегодня и желал тебе сказать, долгополый. А знаешь, каково самое большое пятно на одеяниях твоего Бога? Та самая жестокая посмертная кара, ожидающая созданное им людское существо, которое оказалось слабым в отношении искушений мира сего. Мира, который тоже является его творением. Вот скажи мне, какова мораль божества, отмеряющего адские наказания собственным детям?
- Господь дал человеку вольную волю и разум, чтобы он мог устоять перед земными искушениями.
- Искушениям, с этим я, возможно, и согласен; но вот пыткам? Разве это не вера в жестокость посмертных страданий подвигла инквизицию сжечь миллионы людей? А подумай только о счастье тех спасенных, которые устояли перед искушениями, а теперь глядят с удобного ложа на небесах на муки осужденных навечно, среди которых находятся их матери, отцы, сыновья, дочери, мужья, жен, приятели и кузены, и, вместо того, чтобы становиться на сторону тех несчастных, они обязаны балабонить: аминь, аллилуйя, хвалите Господа и тому подобное. Если они вечно счастливы, как твердит Писание, тогда они просто обязаны радоваться всему тому, что видят
- Глупые ты говоришь вещи, и дьявольские вдобавок! – сердился отец Юзеф. – То ли ты совсем с ума сошел, то ли дьяволу отдался!
- Уверяю тебя, что нет. Хотя постоянно болею от отсутствия наличности, тем не менее, остаюсь человеком независимым. Никому не могу я постоянно отдаться, даже дьяволу, и это мешает моей карьере… И не думай вновь, будто бы Бога во мне нет ни капли! Он есть! Всякий человек носит в себя своего Бога, только Он не похож на того, о котором рассказывают божьи слуги. Совершенно другой! Потому и я не похож на тебя и на всю ту кучу старцев, которые таких как я постоянно обвиняют в грехах. Тоже мне, большое дело, натянуть на себя мешок, посыпат лысую башку пеплом и поститься, когда человеку еда и питье уже не в радость, а женщины давным-давно их не возбуждают! А что касается богов… Разве не раздражает тебя, поп, что даже Христов так много?
- Как это?!
- А вот так. Погляди-ка на все эти тучи самозваных пророков, представляющих себя как поясняющих божьи намерения! Погляди-ка, на сколько религий раздробили Христову мысль, сколько вер пользуются его именем! И сколько кровавых распрей и жестокости вызвал этот раскол! Христова правда была простой, но ее сумел настолько усложнить, что те, которые поверили им, преследуют своих ближних как врагов! Так неужели я со своим Богом – не-Богом в груди не лучше их? Лучше! Плутарх говорит: "Неужто человек, считающий, будто богов нет, больший преступник, чем тот, кто понимает их в соответствии с суеверной верой? Разве не тот последний, скорее, обладает отношением к божеству – чудовищным и достойным осуждения?".
- Ты пропитан знанием тех дьявольских рукописей, - воскликнул ксендз, - которые читаешь по наущению сатаны! Да, они сеют знания, но еще искушают к опасным раздумьям, к изучению закрытых для простого человека вещей. В день Страшного Суда никто не будет обвинен в том, что не знал любопытных и опасных трактатов о разновидностях истины, ибо она проста. Тот, к кому не может воспринять Слово Божие, тот запутывается в школярские спекуляции, в тезисы и антитезисы, в ложь и умственные аргументы. В мудрости ученых людей не найти покоя и равновесия, которых ты жаждаешь. Все, чего человек жаждает из земных вещей – это ничто, а все мудрости греков, римлян и безбожных французов не научат тебя жить лучше, чем учат Евангелия. Взвесь ту горстку сведений, что имеется у тебя, то она такое по сравнению с вещами вечными? Всего лишь кладбищем глупости людской. Сила людского разума никогда не заменит веры!
- Веры, говоришь?
- Да, веры.
- Глубокой веры?
- Глубокой!
- Такой, как твоя, поп?
- Ты к чему ведешь?...
- Чтобы ты одолжил мне сто дукатов.
- Ты серьезно просишь?
- Да.
- Столько у меня нет, но если ты в нужде, я соберу у других. Скажи только, на какой срок, чтобы я мог сообщить им, когда отдашь.
- Отдам тебе на том свете, нормально?
- На том свете? Издеваешься?
- Я издеваюсь, долгополый?! А мне видится, это ты насмехаешься над своей верой, мгновенно перестал верить в воскрешение и в мир иной, где все обязаны встретиться? И это должна быть глубокая вера?