- Слышал, ваше превосходительство, но, вроде бы как, такую получают после пяти лет безупречной службы.
- Вот только не надо жадничать, капитан Воэреш! Это правда, что вы имеете у меня уже пятнадцать лет безупречной службы, и неделю назад начался шестнадцатый год, но трех сабель я вам дать пока что не могу. Они слишком дорогие, от самого лучшего оружейника в Варшаве, Шультца. Отправьтесь к нему с этой вот бумагой.
Мастер Шультц окинул Кишша внимательным взглядом и буркнул:
- Вам бы пушку носить, а не саблю, ею разве что в зубах колупаться. Лишь бы чего вам дать нельзя, что-нибудь подберем. Давайте пройдем.
Он завел гостя в склад рядом с кузницей, откуда доносился стук молотов. На стойках под стеной стояли палаши и сабли различного размера и формы. Кишш взял одну из них в руку и, выгнув клинок, сказал:
- Хорошие сабли... для городской стражи, вместо палок, чтобы толпу разгонять!
- Да разве же я вам ее предлагаю?! – возмутился Шультц. – Пойдем.
Они вошли в комнату на задах. Оружейник снял со стены красивую августовку[41] и подал ее венгру со словами:
- Самая лучшая из тех, что у меня имеются.
Имре провери ее звук и баланс, провел пальцем по фурдименту[42], после чего заявил:
- Ну, эта даже для того, чтобы по заднице кого плашмя отшлепать не годится, потому что на заду сломаться готова.
Шультц побагровел от гнева, а увидев, что у офицера всего четыре пальца на правой руке, предложил:
- Если она такая уж слабая, что на заднице разобьется, то уж такой рыцарь, как вы, одной правой ее поломаете. Если сделаете это, я дам вам такую, какую еще ни один "ворон" не получал!
Кишш поместил конец клинка на столе и, схватив его четырьмя пальцами у самого эфеса, нажал со всей силой, которую мог себе позволить. После того, как он напряг мышцы до боли, сломал саблю и презрительно бросил ее на пол. Оружейник схватился за голову.
- Mein Gott! Это же столько денег! Такая потеря!
- Вы бы потеряли гораздо больше, если бы я сообщил в цех, что продаете изделие, из-за которого в битве я мог бы потерять жизнь!
Шультц поднял сломанный клинок и набежавшими кровью глазами изучал разлом. Дефект в металле едва был виден, тем не менее, он его заметил.
- Что же, - сказал он, договор есть договор, глаз у вас лучше моего. Но челядинцев накажу! За саблю возмещу из собственного кармана, а им – ремнем!
Он открыл кованый сундук и вынул саблю, окутанную в бархат, словно драгоценность. Именно так она и выглядела. Эфес был покрыт золочеными, богато гравированными надписями на странном языке; рукоять была оплетена серебряной проволокой, в нижней части навершия сиял зеленый камень.
- Испанская, маврами обласканная, - сообщил, плавая саблю венгру, - лучшей нигде не найдете.
- Вы уверены? – спросил Кишш, заглядывая в сундук. – Мне же сабелька не для поездки с дамами на санях, ни для украшения на коронации нужна. Это щеголи любят, когда эфес в глаза блистает, я предпочитаю, чтобы он врагам глаза слепил, а что для девок необходимо – у меня уже имеется. А покажите мне вот эту.
С самого дна извлек он саблю польско-татарского покроя, необычайной легкости. Длинный клинок дамасской стали с четырьмя долами у самого обуха отличалась исключительно вытянутым заострением на конце елмани. Выгнутый эфес редкой формы, свойственной, скорее, абордажной сабле, с крестовиной, украшенной орнаментом из виноградных листьев и законченной драконьими головами, царил над стальной рукоятью с четырьмя оковками. У Кишша загорелись глаза. Он взмахнул саблей над головой – та мелькнула словно ласточка. Постучал по клинку пальцем - сабля издала чистый, что хрусталь, звук.
- Моя! – решительно заявил Имре.
- Господи Иисусе, невозможно, такой у самого маршалка нет! – заломил руки Шультц.
- А ему зачем? Чтобы махать саблей у него есть я и остальные "вороны", - заявил Кишш и, вложив дамасское чудо в ножны, не прощаясь, вышел.
Прямо с рассвета следующего дня он начал регулярную службу, становясь полным "вороном". Его люди наверняка назвали бы его "Четырехпалым", если бы не то, что после визита у оружейника он начал носить черные перчатки, которые снимал только дома.
Сегодня лишь он один нарушил мой покой, и больше никто уже этого не сделает. Может завтра? Завтра я снова буду писать. Сижу над рукописью же столько дней, с осени, когда они позолочены бесплодным солнцем, вплоть до надоедливых весен, что пробуждают холодную дрожь при мысли о том, что не может принести счастья. Время в Башне Птиц проявляет лишь прозрачное лицо одиночества, словно бы забилась клепсидра, отмеряющая шаги всех остальных людских существ. Птица здесь – это ничто иное, как стрела, мчащаяся в пустоту, словно вихрь, и одни лишь вороны колышутся над кустами словно стадо забытых у побережья буйков. Они мои союзники – благодаря их перемещениям, испугу и бдительному вниманию, сконцентрированному на точках, которых я не могу заметить, я научился – словно радар – прослеживать за движениями человека в черных очках. Когда вороны улетают, я знаю, что его нет – отправился поспать, поесть или овладеть женщиной. Когда они возвращаются, мне известно, что вернулся и он. Сигнализируют безошибочно.
41
Августовка (польск.