Я присматриваюсь к этому с верхней площадки башни, а то, чего не вижу, вычитываю из газет, которые приносят мне мои птицы в своих честных клювах. Вот газета земляков господина де Сен-Пьера, "Libération". Мсье Ив Лакост (профессор географии Университета Париж VIII – Сен Дени) пишет там:
"Находясь на локальном уровне невозможно понять, к примеру, проблемы государства, за исключением кризисных периодов, в которых судьба державы решается как раз на этом уровне".
В феврале 1766 года, то есть в момент, который я сейчас наблюдаю с Башни Птиц, судьба польского государства полностью разыгрывается на локальном уровне Варшавы – это начало величайшего кризиса польской государственности. Поэтому топография столицы оказывается абсолютно достаточной.
Полукруг, приклеенный хордой к Висле, где дуга – это городские защитные стены, а внутри – толчея дворцов, мещанских домов, постоялых дворов и улиц с выступающими из стен знаками торговцев и ремесленников. Красная шляпа, огромная деревянная рука или извивающаяся железная змея указывают, где можно купить головной убор, где – перчатки, а где торгуют медикаментами, заклинаемыми в полночь в урочищах, и гарантированными мазями из растертых лягушек и летучих мышей. Над входами на постоялые дворы висят намалеванные на листах железа: петух, орел, лось, лев, ястреб или медведь; иногда же над верхней фрамугой двери имеется настоящий зверь: набитая тряпками рысь или сокол.
Торговки расставляют лотки под голым небом, обжаривая мясо и омлеты, запекая колбаски и цыплят, варя рубец, и даже вращая на вертелах свиней; отовсюду долетают запахи, пробуждающие бешенство в желудках нищих. Эти могут исправить самочувствие на Старом Рынке, где под ратушей выставляют посаженных в дыбах разбойников или блудниц в "кунах"; тут можно забросать несчастных грязью или гнилой капустой, а после полудня поучаствовать в церемонии бичевания, удовлетворенно глядя на избиваемые розгами спины карманников и подрагивающие в струйках крови белые ягодицы проституток; могут возбуждаться воплями избиваемых, которые заглушают иезуита, поучающего толпу на живых примерах о неприличии и невыгодности преступления; в конце концов, после завершения наказания они могут поорать палачам: "Еще, еще!", после чего разойтись по своим норам в лучшем настроении, хотя с такими же пустыми животами.
Под стенами монастырей и костелов табуны нищих безупречно разыгрывают рол вызывающих ужас калек; а рядом шарлатаны и фармазоны в странных одеждах восхваляют чудесные амулеты и священные реликвии, действующие на всяческое зло, на болезни, на любовные дела и недостойности: щепки с иисусового креста; кусочки веревки, на которой повесился Иуда Искарио; защищающий от заразных болезней Agnus Dei святого Иакова из Компостеллы; вода прямиком из Иордана, дающая силу обращения иудеев истинную веру; а еще скворцы, умеющие проговаривать Pater noster, на самом деле являющиеся колдуньями в наказание превращенными в птиц и осужденными на вечное повторение молитвы.
Только сумерки прогоняют все эти толпы, и город всасывает всех их в свой замкнутый пищевод, оставляя улицы маршалковским отрядам и ночным птицам. И как раз такой вот февральский вечер, серебрящий окна домов и подмораживающий усы, королевский паж Игнаций Туркулл нанес визит Джакомо Казанове.
Уже близилось шесть вечера, когда кавалер де Сейнгальт, закутавшийся в меховую шубу, вышел на балкон дома мессера Кампиони, держа через перчатку бокал с вином, притворяющийся кларетом, поскольку лучшего он временно не мог себе позволить. Темнота открылась перед ним словно дикая степь, вся в звездах, с тайной, подвешенной между Возами и Медведицами[43], щиплющая морозом, пропитанная приготовлениями ко сну, забавам, крупному разврату и мелкой мещанской похоти в ночном колпаке. В домах и дворцах вдоль Королевского Тракта одно за другим начали загораться огни в окнах, стали бродить длинные тени от переносимых свечей. Наступающая темнота вымела с улиц последних бродяг и торговцев, зато она принесла с собой чистый воздух, и ноздри итальянца широко распахнулись. Он любил подобную пору, которая всегда предлагает некую романтичную музыку, не заглушаемую стозевными воплями простонародья – разве что какой зверь заскулит, или зазвенит церковный колокол – и есть в ней нечто от Страшного Суда. В такой момент человек, если он, аккурат, не находится у короля (а король тем вечером исчез в объятиях одной из любовниц, и Замок стоял мертвым), либо в шулерском игральном зале (но на это необходимы наличные деньги), либо на балу (а вот на это необходимо хорошее настроение), либо в театре Томатиса (только этим вечером там ничего не выставляли) – начинает упорядочивать воспоминания и кормится мечтаниями, проклиная отсутствие мамоны. Если, к тому же, он является типом впечатлительным, мучает его осознание того, что не может он уже быть ни прямым, ни набожным, и что единственное счастье видит он в золоте.
43
Изучающие астрономию прекрасно знают, что Воз это славянское название Большой Медведицы, так что пассаж В. Лысяка не совсем понятен...